Неизвѣстно, до какихъ глубоко-политическихъ умствованій зашла бы наша дружеская бесѣда, еслибъ не дало другого направленія самое лицо, послужившее къ ней поводомъ. На косогорѣ, къ сторонѣ мызы Петра Ивановича, показалась телѣжка тройкою, а въ телѣжкѣ сидѣлъ такъ часто упоминаемый Павелъ Семеновичъ Ставицкій, кандидатъ и довольно близкій сосѣдъ нашихъ пріятелей. Изъ предшествовавшихъ сужденій на его счетъ, можно было подумать, что въ домѣ Петра Ивановича и въ баракѣ Ивана Петровича, кандидату не встрѣтить хорошаго пріема; но деревня и уединеніе -- великіе проводники терпимости.-- Какъ просидишь недѣли три не видавши никого кромѣ старосты, говорилъ мнѣ одинъ посѣдѣлый помѣщикъ: такъ и скажешь самъ себѣ: -- хоть бы бестіи чиновники пріѣхали описывать имѣніе! Да кромѣ того Ставицкій и мои пріятели не имѣли причины для особенной вражды: въ волости, какъ мы уже знаемъ, дѣлами правилъ старшина Савелій: кандидатъ же, довольный тѣмъ, что по крайней мѣрѣ не всѣ помѣщики его участка жалуются на него мировому съѣзду, цѣнилъ расположеніе Ивана Петровича и Истра Ивановича.

Я зналъ Ставицкаго болѣе десяти лѣтъ и часто видѣлся съ нимъ, то въ столицѣ, то за границей, постоянно поддерживая дружескія между нами отношенія. Не удавалось мнѣ до тѣхъ поръ видѣть его въ деревнѣ и лучше бы оно мнѣ никогда не удалось. Павелъ Семеновичъ получилъ образованіе не только что хорошее, но строгое и разнообразное; способности его не принадлежали къ роду дюжинныхъ, только наша русская лѣнь, которая подъ другими именами и масками губитъ насъ совершенно также какъ губила нашихъ отцовъ и дѣдовъ, скоро свела его въ разрядъ персонъ, умѣющихъ хорошо говорить и неспособныхъ ни на что кромѣ разговора. Конечно, способности въ практической жизни даются не всякому, но Ставицкій, съ вѣтреностью мальчика, заглушилъ и испортилъ даже то, въ чемъ судьба ему не отказала. Въ двадцать три года онъ удивлялъ самыхъ развитыхъ людей начитанностью и многосторонностью своихъ занятій; въ двадцать пять лѣтъ онъ уже не читалъ ничего кромѣ иностранныхъ журналовъ, въ двадцать восемь онъ нашелъ, что можно довольствоваться двумя-тремя русскими; въ тридцать онъ сталъ и въ русскихъ журналахъ пробѣгать лишь текущія новости, да статейки съ бранью. Одинъ видъ книги сталъ пугать его, человѣка рожденнаго и приготовленнаго именно для кабинетной дѣятельности. Попробовалъ онъ служить, и доклады писалъ прекрасно, но послали его наблюдать за неважною поставкой хлѣба и Павелъ Семеновичъ надѣлалъ самыхъ ребяческихъ промаховъ. Поѣхалъ онъ хозяйничать въ имѣніе, запустилъ дѣла еще хуже чѣмъ они были запущены и утѣшилъ себя, объявивши, что до развязки крестьянскаго вопроса заниматься имѣніемъ глупо. Послѣ 19-го февраля, Ставицкій принялъ должность кандидата, хорошо зная, что мировой посредникъ его участка долженъ отлучиться на довольно долгое время: такое рѣшеніе могло назваться несчастнѣйшимъ въ его жизни, потому что и деревню, и мужика, и хозяйство, и самого сосѣда-помѣщика зналъ онъ и понималъ менѣе нежели я знаю и понимаю чудеса санскритской литературы.

Въ послѣднее время часто приходится встрѣчать русскихъ людей вовсе не знающихъ жизни и въ то же время кинувшихся въ жизнь самую практическую: такіе люди прежде всего дѣлаются лгунами, и это первый ихъ шагъ къ нравственному крушенію. Трудно сказать самому себѣ: "не годенъ я къ этому дѣлу", а отойдти въ сторону еще труднѣе, при нашей лѣни передѣлать себя и сызнова начать свое житейское воспитаніе. Гораздо лучше обманывать себя и обманывать другихъ, умышленно или неумышленно. Гораздо легче сваливать отвѣтственность за свои промахи на невѣжество окружающей среды, на недостатки общества, на безобразные пороки ближнихъ. Къ чести Павла Семеновича надо сказать, что онъ по большей части былъ лгуномъ неумышленнымъ. Зоркость его ума давно уже ослабѣла отъ бездѣятельности, отъ спокойнаго продовольствія мыслями чужими и принятыми на вѣру. Онъ уже плохо видѣлъ свои недостатки. Въ тяжелой посреднической должности повсюду встрѣчая неудачи, недовѣріе, протесты передъ съѣздомъ, а на съѣздѣ постоянный отпоръ отъ Матвѣева и ему подобныхъ лицъ, Ставицкій отъ чистаго сердца вообразилъ себя гонимымъ рыцаремъ правды и прирожденнымъ поборникомъ угнетенныхъ, даже не догадываясь о томъ, что эти самые угнетенные, разгадавъ опрометчивость и безполезность его вмѣшательствъ, поспѣшили укрыться отъ нихъ за спиной простого мужика Савелія Тихонова.

-- Ба, ба, ба! Кто это къ намъ явился? Кто сей мужъ, суровъ лицомъ? по обыкновенію своему кричалъ Иванъ Петровичъ, принимая гостя: -- садитесь, садитесь къ самовару, нашъ уѣздный Ледрю-Ролленъ, Меттернихъ и Гарибальди! (За сочетаніе именъ выше прописанныхъ пусть уже отвѣчаетъ Иванъ Петровичъ.) Вотъ вамъ Сергѣй Ильичъ, человѣкъ не чужой. Вотъ Петръ Иванычъ, совершенно увѣренный въ томъ, что вы пламенѣете желаніемъ носить его плѣшивую голову на пикѣ! Что новаго? Но открыли ли вы въ участкѣ какого нибудь изверга-помѣщика, питающагося бифстексомъ изъ человѣческаго мяса? Все ли хорошо въ нашей волости?

Бѣдный Павелъ Семеновичъ съ первыхъ же словъ показалъ свое обширное знакомство съ ввѣреннымъ ему участкомъ.

-- Старшиной я не совсѣмъ-то доволенъ, сказалъ онъ, не безъ важности сдвинувъ брови.

-- Будто? Савеліемъ?

-- Да, Савеліемъ. Лѣнивъ очень. Я думаю ни одинъ крестьянинъ въ вашей деревнѣ не знаетъ гдѣ волость и кто старшиной въ волости. Эти богачи-кулаки, какъ Савелій, либо тѣснятъ міръ, либо о немъ не заботятся.

-- Побойтесь Бога, Павелъ Семенычъ, да не нищаго же прощалыгу выбирать въ сельскія должности.

-- Не всякій нищій есть прощалыга, а разбогатѣвшій мужикъ...