-- Странный человѣкъ вашъ Евдокимовъ, сказалъ я Ивану Петровичу, когда насъ оставили однихъ въ пустой комнатѣ безъ сторъ, кроватей и столовъ, съ постелями посланными на узенькихъ диванчикахъ. Мое ложе, говоря къ слову, было покрыто вмѣсто одѣяла халатомъ, довольно засаленнымъ.
-- Нисколько не странный, отвѣчалъ Иванъ Петровичъ, покуда я вынималъ изъ мѣшка пледъ и замѣнялъ имъ халатъ, не соблазнявшій меня нисколько: -- вовсе не странный. Онъ просто дуракъ, только къ сожалѣнію дуракъ до крайности добрый и дѣятельный. У простого человѣка различные дурацкіе планы обыкновенно остаются въ головѣ и кончаются разговоромъ, а этотъ чудачина такъ и рвется примѣнять ихъ къ дѣлу. Видѣли вы призовой кубокъ на каминѣ? онъ стоить Евдокимову половины состоянія. Аполлону Андреичу когда-то вообразилось, что выгодно завести конскій заводъ, въ нашемъ краѣ, при нашихъ урожаяхъ и цѣнахъ хлѣба! Ранѣе того, онъ придумалъ пароходство по такой рѣкѣ, какую въ лѣтніе мѣсяцы куры въ бродъ переходятъ. Теперь онъ отдался вольному труду, и, конечно, не броситъ своихъ дѣлъ, покуда не запутается съ руками и ногами. Хорошо еще, что у него тесть съ толстою сумой, извѣстный откупщикъ Сапожищевъ; безъ того давно бы ему сидѣть гдѣ нибудь въ темницѣ, другимъ мудрецамъ на поученіе.
Вслѣдъ за этимъ приговоромъ нашъ Иванъ Петровичъ захрапѣлъ. И я бы совершилъ то же съ большимъ удовольствіемъ, но къ несчастію я засыпаю медленно, а двѣ или три минуты на изготовленномъ для меня диванѣ достаточно показали, что въ домъ Аполлона Андреевича безъ персидскаго порошка ѣздить невозможно. Къ довершенію несчастія, солнце стало всходить (по случаю поздняго пріѣзда мы и разошлись поздно), красные лучи его били прямо въ нашу комнату. Проклиная судьбу, я поскорѣе одѣлся, зажегъ сигару, сѣлъ у окна и сталъ глядѣть на жидкій садишко, съ этой стороны примыкавшій къ дому. Давно не видалъ я мѣстности болѣе унылой и сада до такой степени безтолковаго. Прямо подъ окнами шла аллея чахлыхъ березокъ, ея песчаная дорожка вся заросла цѣпкими травами, а немного правѣе шла другая дорога, вновь засыпанная краснымъ пескомъ съ остатками выведенныхъ по немъ узоровъ. Около забора, за небольшимъ прудомъ, виднѣлось строеніе въ родѣ бани, гнилое, покривившееся; шагахъ въ сорока отъ него стоялъ новенькій китайскій павильонъ, носившій на стѣнахъ всѣ цвѣты радуги. Сигара моя кончалась, и я начиналъ дремать въ жосткомъ креслѣ, когда надъ ухомъ моимъ раздались страшныя проклятія, и я увидалъ предъ собой Ивана Петровича, въ ночномъ уборѣ, однимъ прыжкомъ очутившагося далеко отъ своей постели.-- Подлецъ! каторжникъ! душегубецъ! шумѣлъ онъ, это низость оставлять у себя гостей, не имѣя комнаты опрятной! Глядите на мои руки, я весь искусанъ! Велимте закладывать, Сергѣй Ильичъ. Ѣдемъ сію же минуту! Съ такими разбойниками нечего церемониться!
Не безъ большихъ усилій убѣдилъ я Ивана Петровича, что если проѣхать мимо мызы Евдокимова вчера казалось ему неловкимъ, то покинуть эту мызу, въ самую средину ночи, значило нанести ея хозяину кровавое оскорбленіе и что наконецъ наносить ближнимъ кровавыя оскорбленія изъ-за негодныхъ клоповъ, не приходится. Поспоривъ нѣсколько времени, мы согласились провести остатокъ ночи въ креслахъ и утромъ уѣхать послѣ чая.
Часу въ восьмомъ, неугомонный господинъ Евдокимовъ уже влетѣлъ въ нашу несчастную спальню. Его нисколько не удивило то, что онъ засталъ насъ дремлющими въ креслахъ, и даже то, что Иванъ Петровичъ, на вопросъ о томъ какъ ему спалось, отвѣчалъ съ озлобленіемъ: -- чрезвычайно скверно! Лѣтомъ спать вредно, сказалъ Аполлонъ Андреевичъ, я самъ уже три часа на ногахъ и два раза обошелъ все по хозяйству. Самъ не понимаю, что со мной дѣлается! И въ молодости былъ я живымъ, въ полку звали меня непосѣдой, а теперь право сталъ я еще хуже. Вотъ такъ и не сидится, такъ бы все копалъ, ломалъ, строилъ, распоряжался. Хоть бы сегодня: самъ поднялъ рабочихъ всѣхъ до единаго, самъ разставилъ косцовъ, да за то какъ же пошла и работа! Просто огонь, а не люди! И думаю, теперь рядовъ-то, рядовъ-то сколько навалили! Право, хоть самому стать впереди и косить --
"Ты коса жъ моя,
Коса острая,
Не тупися ты.
О младу траву!
-- Вотъ ужь пятый десятокъ пошелъ, а все не могу уходиться!