XI. Дядя Борисъ Николаевичъ и его замокъ
Странная вещь -- впечатлѣнія дѣтства! Благодаря имъ, у меня, въ срединѣ смирнаго **'*то уѣзда, въ тридцати верстахъ отъ моего имѣнія, въ десяти отъ уѣзднаго города представляющаго собраніе грязныхъ чулановъ, находится фантастическій замокъ, исполненный великолѣпія, полуфеодальнаго сумрака и поэзіи, з а мокъ этотъ -- жилище моего дяди; онъ построенъ еще при Екатеринѣ II, и имѣетъ, я думаю, комнатъ до пятидесяти. Когда я былъ дитятей, онъ казался мнѣ безконечнѣйшимъ изъ дворцовъ, да и теперь такимъ кажется. Въ Версалѣ и Шенбруннѣ, въ Сенъ-Жерменѣ и Ватиканѣ я только, только что не говорилъ себѣ: есть и у насъ въ уѣздѣ нѣчто равное этимъ историческимъ чертогамъ! До сихъ поръ, я еще съ какимъ-то почтеніемъ переступаю порогъ Жадринскаго дома; его красиво сгруппированныя колонны кажутся мнѣ каменнымъ лѣсомъ, и чувство страха, ожиданіе какихъ-то необычайныхъ сценъ, сжимаетъ мою душу, какъ сжимало оно ее назадъ тому лѣтъ двадцать, когда дворецъ славился своими пирами, а самъ дядя Борисъ Николаевичъ считался неукротимымъ, жестокимъ человѣкомъ.
Теперь въ этомъ домѣ екатерининскихъ временъ никто не пируетъ, дядя давно уходился, хотя имѣніе еще въ худомъ положеніи и крестьяне все не могутъ оправиться отъ прежняго барскаго гнета. Борисъ Николаевичъ Борженецкій блисталъ, дѣлалъ походы и былъ молодымъ львомъ въ то суровое время, когда кротость нравовъ считалась вздоромъ и человѣческая жизнь цѣнилась весьма низко. Въ своихъ походахъ онъ видалъ отрядныя дѣла, чуть не сраженія, происходившія безъ цѣли и надобности, изъ одной военной удали; въ мирное время онъ былъ свидѣтелемъ того, какъ устраивались военныя поселенія, и хотя испортилъ свою карьеру, жестоко поругавшись съ однимъ изъ главныхъ дѣятелей этого учрежденія, однако, не прослылъ оттого человѣкомъ гуманнымъ. Отецъ мой никогда не находился въ хорошихъ отношеніяхъ къ брату своей жены; мать моя бывала въ замкѣ Бориса Николаевича только два раза въ годъ, по пути изъ Петровскаго въ Петербургъ и по пути изъ столицы въ деревню. Мы, дѣти, боялись дяди; домъ казался намъ великолѣпно-страшнымъ; мрачныя исторіи о немъ, иногда долетавшія до дѣтскихъ ушей, леденили кровь въ нашихъ жилахъ. Дядя уважалъ мою мать, цѣнилъ ея посѣщенія. Никогда, во время этихъ посѣщеній мы не слыхали, чтобъ онъ или кто нибудь въ домѣ возвысилъ голосъ; ни разу дѣтямъ воспитаннымъ въ чистотѣ и кротости не доводилось, хотя издали, подмѣтить что нибудь возмутительное. И все-таки было что-то наводящее робость во всемъ, что намъ на глаза попадалось, и въ запуганности прислуги, и въ какомъ-то зловѣщемъ видѣ лицъ старшихъ по управленію, и въ домашнемъ театрѣ, странность котораго кидалась въ глаза даже дѣтямъ, и въ этихъ красивыхъ, неизвѣстно какую должность отправлявшихъ женщинахъ, изрѣдка показывавшихся по отдаленнымъ аллеямъ парка, и глядѣвшихъ на насъ, дѣтей, такъ впечатлительно... Не желая оскорблять брата, мать наша давала намъ полную волю бродить но дому, саду, парку; но когда день отъѣзда наступалъ, и мы садились въ карету, она радостно переводила духъ и едва скрывала свое удовольствіе.
Дядю Бориса Николаевича никто бы не назвалъ добрымъ человѣкомъ; но таково ужъ свойство русской натуры, что въ ней, какъ бы испорчена она ни была, всегда найдутся свои свѣтлыя пятнышки. Послѣ смерти отца, наше многочисленное семейство осталось въ положеніи весьма критическомъ, и первымъ лицомъ, которое приспѣло къ нему съ самою братскою, широкою помощію оказался дядя генералъ, котораго покойный отецъ въ глаза называлъ звѣремъ и считалъ своимъ недругомъ. Естественно, что память о великихъ услугахъ, во-время оказанныхъ, наложила на всю нашу семью дань благодарности къ человѣку, когда-то нелюбимому; но дань эта не могла зваться тяжелой, потому что во всемъ дѣлѣ Борисъ Николаевичъ велъ себя скорѣе, какъ лицо, которому оказали услугу, нежели какъ знатный баринъ, спасшій запутавшихся родственниковъ. Не мѣшаетъ прибавить, что съ годами многое измѣнилось въ обстановкѣ стараго воина. Время и промышленное развитіе такъ умягчило дворянскіе нравы въ нашемъ краѣ, что слишкомъ жесткое управленіе имѣніемъ уже причиняло скандалъ и легко доходило до столицы; у дяди же ни въ столицѣ, ни въ уѣздѣ доброжелателей не имѣлось. Особенно въ уѣздѣ не любили его. Сосѣди, когда-то съ нимъ пировавшіе, либо примерли, либо прервали сношенія съ Шадринымъ, послѣ того какъ Борисъ Николаевичъ на охотѣ прибилъ хлыстомъ гостя-дворянина, зазѣвавшагося некстати. Эта послѣдняя рукопашная расправа обошлась старику дорого и въ денежномъ, и въ нравственномъ отношеніи; но въ то же время она его угомонила и принудила жить съ осторожностію, какая только для такого человѣка была возможна.
Послѣ сцены съ вольнымъ трудомъ, описанной мною въ послѣдней главѣ моихъ записокъ, мы недолго оставались у искуснаго землевладѣльца Евдокимова. Боязнь жары послужила достаточнымъ предлогомъ; послѣ вчерашней грозы ѣхать было свѣжо и весело, такъ что ранѣе одиннадцати часовъ мы уже миновали границу дядиныхъ владѣній. Путь лежалъ то стариннымъ лѣсомъ, то ровными полями, на краю которыхъ уже обрисовывалось что-то въ родѣ черныхъ, высокихъ холмовъ: холмами представлялся древній садъ, двѣ липовыя рощи болѣе чѣмъ двухсотлѣтія, и паркъ терявшійся въ отдаленіи. На поляхъ, господскихъ и крестьянскихъ, все казалось благополучнымъ, выполненнымъ до крайности добросовѣстно. По обѣ стороны небольшой рѣки, вправо, сѣно на лугахъ; несмотря на раннюю пору, луга были выкошены; встрѣчные крестьяне, которыхъ я бывало видалъ унылыми и изморенными, глядѣли особенно бодро, а нѣкоторые изъ нихъ перекрикивались съ своимъ любимцемъ Иваномъ Петровичемъ, по обыкновенію, сыпавшимъ различныя нецензурныя выраженія направо и налѣво. Я не могъ придти въ себя отъ удивленія. Съ моими столичными предразсудками я такъ былъ увѣренъ, что у дяди, какъ у суроваго помѣщика, поля находятся въ запустѣніи, хозяйство въ конецъ распадается, однимъ словомъ, все должно идти скверно и стоять на одинъ шагъ отъ волненія, ссоры, экзекуціи, призыва военной команды... И что жь? ни у себя, ни у Матвѣева, ни у Петра Ивановича не видалъ я такого порядка, такого оживленія лицъ, такой рѣзкой перемѣны, ясно говорившей о нѣкоемъ дѣйствительномъ улучшеніи быта! Въ нашихъ имѣніяхъ, нечего таить грѣха, еще ни одинъ мужикъ не похвалилъ новыхъ порядковъ, не сказалъ теплаго слова о волѣ, хотя, кажется, ужь мы то бы его въ этомъ не стѣсняли. Здѣсь, напротивъ, середи дороги, въ бѣгломъ и шутливомъ разговорѣ двѣ бабы успѣли дать знать Ивану Петровичу, что онѣ работаютъ лишь два дня въ недѣлю, а одинъ крестьянинъ сообщилъ, что и съ работой и съ подводами "у насъ не въ примѣръ легче". Даже прорывались сами собой пожеланія добраго здоровья тѣмъ, отъ кого пришла воля съ ея послѣдствіями. "Да у дяди образовывается какое-то Эльдорадо", замѣтилъ я моему спутнику, а Иванъ Петровичъ, вѣрный своей ролѣ озлобленнаго помѣщика, отвѣчалъ мнѣ тутъ же: "Это, изволите видѣть, называется преміей для благодѣтелей, до сихъ поръ душившихъ своего мужика за горло".
Я даю себѣ слово на другой же день обойдти ближайшія деревни Бориса Николаевича, разспросить управляющихъ и наконецъ разъяснить горестный вопросъ о томъ, дѣйствительно ли помѣщики, у которыхъ крестьянамъ приходилось плохо, находили у своихъ подвластныхъ, и болѣе порядка, и болѣе сговорчивости, и болѣе радушныхъ отношеній къ реформѣ заявившей себя для нихъ осязательнымъ и неоспоримымъ улучшеніемъ быта. Въ настоящія же минуты надъ такими сложными изысканіями останавливаться было некогда. Передъ нами развернулся съ дѣтства говорившій моему сердцу пейзажъ, привлекательный и въ то же время сумрачный. Запруженная рѣка, огромный прудъ въ отдаленіи и берега его, срѣзанные террасами, богатыя хозяйственныя постройки, говорившія про даровой трудъ и ненужную роскошь, вѣковыя аллеи, паркъ, башня съ часами и наконецъ замокъ съ бельведеромъ, но угрюмой прихоти перваго владѣльца окруженный елями и соснами,-- все это опять перенесло меня къ далекимъ и невозвратимымъ годамъ, къ людямъ, давно потеряннымъ и оплаканнымъ... Мы подкатились къ древнему крытому подъѣзду en pente douce, ряды колоннъ стояли по прежнему и снаружи дома и въ сѣняхъ съ мраморнымъ поломъ, просторныхъ, блестящихъ, съ миѳологическими фресками ни стѣнахъ. Не оказывалось лишь прежнихъ дежурныхъ лакеевъ, сидѣвшихъ безъ дѣла по угламъ и тучнаго крѣпостного дворецкаго, на мѣсто котораго вышелъ къ намъ навстрѣчу поджарый Нѣмецъ вида самого безвреднаго.
Дядя Борисъ Николаевичъ встрѣтилъ насъ въ первой залѣ какъ нельзя привѣтливѣе. Онъ нисколько не опустился за довольно долгое время, въ которое мы не видались; по прежнему его станъ и осанка сохраняли въ себѣ что-то молодое и сильное не по лѣтамъ. По прежнему лицо дяди напоминало о прежней красотѣ; только на немъ какъ-то поблекло то выраженіе вспыльчиваго, заносчиваго самовластія, какимъ поражаютъ насъ портреты русскихъ людей, блиставшихъ и дѣйствовавшихъ въ первыя двадцать пять лѣтъ нашего столѣтія.
-- Спасибо, что вспомнили про меня, сказалъ онъ, заключая меня въ объятія и пожимая руку Ивану Петровичу: -- никогда не умѣлъ я жить безъ людей, а теперь я вышелъ въ чистую отставку, и, сказать по правдѣ, просто скучаю.
-- Про какую чистую отставку ты говоришь, дядя? спросилъ я его съ недоумѣніемъ.
Дядя Борисъ Николаевичъ, въ дѣтствѣ отосланный на воспитаніе къ какому-то великому швейцарскому педагогу, по обычаю русскихъ, вывезъ домой и сохранилъ до старости кой-какія республиканскія мелочи. Лицо, находящееся съ нимъ въ родствѣ не дерзало говорить ему вы, а еслибъ и дерзнуло, то подвергнулось бы потоку любезностей, не имѣющихъ ничего швейцарскаго или вольнолюбиваго.