-- Про какую отставку говорю я? повторилъ дядя, приглашая насъ за собою въ круглую залу, гдѣ обыкновенно сиживалъ съ гостями: -- про отставку отъ всѣхъ хозяйственныхъ дѣлъ и попеченій. Съ марта мѣсяца я сдѣлалъ только одно распоряженіе, и надо сказать, глупое. Я выгналъ отъ себя всѣхъ дворовыхъ, и до сихъ поръ не знаю гдѣ добыть людей нужныхъ мнѣ для прислуги.
-- Не знаю какъ у васъ на мызѣ, замѣтилъ Иванъ Петровичъ:-- а въ полѣ, сколько мы видѣли, все идетъ какъ нужно.
-- Я сдѣлалъ управляющимъ Карлушу, и кажется на немъ и останусь. Впрочемъ и условія мои для него удобны: я разрѣшилъ уменьшать запашку, убавлять скотъ, не гнаться за доходомъ, лишь бы все было пристойно и никто не смѣлъ соваться ко мнѣ за малѣйшимъ приказомъ
-- Да эдакъ ты соскучишься, дядя!
-- Что же дѣлать прикажешь! Я прочиталъ Положеніе, и по моему крайнему разумѣнію, оно показалось мнѣ и обиднымъ и нескладнымъ. Идти же ему наперекоръ я не хочу, да еслибъ и хотѣлъ, такъ не въ силахъ. Въ первые дни,-- тутъ глаза дяди сверкнули не совсѣмъ доброю отвагой,-- въ первые дни я было ждалъ буйства, нелѣпыхъ требованій, дерзости... que sais-je? Конечно, тогда бъ я не уступилъ, суди меня Богъ и наше жалкое уѣздное начальство! Ничего не было. Я говорилъ съ крестьянами. Я объѣхалъ деревни. Нигдѣ не встрѣтилъ я косого взгляда или одного слова, которое бы мнѣ не полюбилось. Тогда я позвалъ своего новаго чухну и передалъ ему въ руки бразды правленія.
-- Браво дядя, сказалъ я: -- невозможно помириться съ дѣйствительностью лучше твоего, въ особенности когда кромѣ селъ и деревень имѣешь два дома въ Москвѣ и одинъ въ Петербургѣ. А съ какимъ трепетомъ ѣхали мы къ тебѣ, крутому плантатору!
-- Вижу, что ты еще не отсталъ отъ привычки поддразнивать, оживись подхватилъ Борисъ Николаевичъ: -- а лучше бы вмѣсто нея поучился ты различать людей хоть немножко. Что я крутъ, это быть можетъ, что я былъ крутъ, это еще вѣрнѣе, а что я плантаторъ, того нѣтъ и быть не могло, потому что всѣ смыслящіе люди моего поколѣнія ненавидѣли рабство въ тѣ годы, когда вашу братью еще никто и рожать не собирался. Или ты думаешь, что мои товарищи и сверстники даромъ прошли изъ конца въ конецъ всю Европу, да еще Европу, ощетинившуюся противъ утѣснителя? Или ты забылъ какіе люди вышли изъ среды нашей и какими идеями жили эти люди? Никогда не было поколѣнія лѣнивѣе и забывчивѣе вашего, государи мои; о томъ, которое идетъ за вами, я ничего не скажу, потому что ничего о немъ не знаю. Вы вотъ едва вѣрите тому, что русское дворянство,-- я разумѣю сильную и вліятельную его часть,-- въ просвѣщеніи далеко еще не дошло до той ступени, на которой оно стояло... хоть бы лѣтъ за сорокъ. Васъ вотъ сбиваетъ съ толку наша жизнь, такъ не ладившая иногда съ возвышенными идеями. А ваша кислая жизнь, съ ними ладитъ? Нѣтъ, господа, не много толку въ вашемъ дешевенькомъ просвѣщеніи, для меня, по крайней мѣрѣ, это ясно... даже изъ крестьянскаго вопроса, о которомъ мы говорили. Или вы думаете, что въ нашу пору, послѣ великой европейской войны, правительство, если бы только рѣшилось, не нашло бы возможности покончить съ крѣпостнымъ правомъ и легче и живѣе теперешняго?..
Никогда еще не слыхалъ я такихъ рѣчей отъ дяди. Онѣ такъ меня удивили, что я ничего не отвѣтилъ; только Иванъ Петровичъ нашелъ нѣсколько возраженій не совсѣмъ складныхъ.
-- Люди... конечно были, сказалъ онъ: -- но большинство... но общая жесткость нравовъ...
-- Жесткость нравовъ васъ и туманить, вы за ней и не видали дѣлъ самого пылкаго великодушія, которое, чортъ его знаетъ почему, очень часто шло рядомъ съ жосткостью и даже жестокостью. Если Сережа думаетъ тоже, что вы, это ему непростительно. Онъ выросъ на глазахъ у человѣка нашего времени, который славился храбростью на войнѣ и строгою жизнью, а между тѣмъ не тронулъ пальцемъ ни одного человѣка и не сказалъ ни одного дурного слова, даже въ пылкую минуту. Такой былъ его отецъ, и я первый это скажу, хотя мы съ нимъ жили не въ дружбѣ. Да вотъ вамъ еще примѣръ кстати. Сережа, видалъ ты у покойнаго твоего отца его сослуживца Николая Ивановича Д--ва?