Я сдѣлалъ жестъ отвращенія при воспоминаніи о гордомъ, жолчномъ, знатномъ, маленькомъ, азартномъ генералъ-адъютантѣ, котораго я видалъ еще въ дѣтствѣ, и въ дѣтствѣ еще ненавидѣлъ.

-- Вотъ ты дернулъ плечомъ, какъ будто бы рѣчь зашла о злой собакѣ. И точно, Д--ва мы звали иногда бѣшеною собакой. У этой, по твоему, собаки было богатѣйшее имѣніе на Волгѣ. Въ одномъ селѣ показалась какая-то особенная секта раскольничья. Д--въ прискакалъ туда, началъ ссылать непослушныхъ, бить и мучить людей, короче сказать, распорядился такъ, что только сильное разлитіе желчи принудило его вернуться, все-таки ничего не сдѣлавши. Черезъ годъ послѣ того, разбирая отцовскія бумаги, онъ узналъ, что еще при его отцѣ, крестьяне волжскаго имѣнія, узнавъ о пожарѣ, истребившемъ петербургскій домъ Д--выхъ, добровольно сдѣлали сборъ и прислали старику двадцать тысячъ рублей, которыхъ тотъ не принялъ. Я не могу вамъ сказать, что сталось съ Николаемъ Иванычемъ послѣ этого открытія. Онъ молился по церквамъ, запирался дома, пересталъ ѣздить ко двору, и ожилъ только тогда, когда ему помогли обратить всѣ его имѣнія въ вольные хлѣбопашцы, какъ тогда говорилось. Ни выкупа, ни малѣйшаго вознагражденія за отходившія угодья не взялъ онъ ни копейки.

-- Это не болѣе какъ частный случай, замѣтилъ я дядѣ.

-- И еслибы насъ что нибудь поощрило, еслибы намъ сдѣланъ былъ горячій призывъ, возразилъ Борисъ Николаевичъ: -- подобныхъ частныхъ случаевъ оказалось бы много. Строй общества былъ какой-то торжественный, война и военныя жертвы надолго освѣжили людей, и о своемъ комфортѣ всѣ мы не очень думали. Да не говоря о великодушныхъ порывахъ, хозяйственное положеніе тогдашняго общества помогло бы ему легче вынести послѣдствія крестьянскаго освобожденія. Имѣнія не давали большихъ доходовъ, ими дорожили не впримѣръ меньше теперешняго. Они не были заложены, перезаложены, да еще украшены всевозможными надбавками. Большинство дворянства не состояло изъ банкротовъ, для которыхъ всякое уменьшеніе дохода -- чистая гибель. Это большинство питалось своими домашними произведеніями, высылало по сотнѣ рублей сыновьямъ, служащимъ въ столицѣ, не лѣзло въ долги и не думало о роскоши. Оно бы поприжалось, отказалось бы отъ зимнихъ поѣздокъ въ Москву, отъ души подивилось бы тому, что крестьянской семьи нельзя продавать какъ овецъ съ ягнятами, поругалось бы, при осторожно затворенныхъ дверяхъ, и пошумѣвъ немного, рѣшило бы, что дѣлать нечего, если ужь пришелъ такой вѣкъ на все необычайное. Да еслибъ и суждено было обнищать дворянству, такъ пускай бы оно обнищало изъ-за добраго дѣла, а не такъ, какъ въ послѣднія сорокъ лѣтъ, не извѣстно почему и для какой потребы!

-- Оно, можетъ быть, и такъ дядя, замѣтилъ я,-- только мнѣ кажется, что въ твое время крестьяне были бы освобождены, какъ въ Остзейскомъ краѣ, не на совсѣмъ выгодныхъ для нихъ условіяхъ.

-- Выгодныхъ условіяхъ, выгодныхъ условіяхъ! Объ этомъ мы можемъ проспорить съ тобою цѣлые сутки, сказалъ Борисъ Николаевичъ.-- Выгодность условій вмѣняю я ни во что. Вотъ мы съ тобой живемъ и коптимъ небо, оттого, что наша жизнь устроилась при выгодныхъ условіяхъ. Я думаю, другъ Сережа, что народу, и не простому и простому, существованіе должно даваться трудно, и что ежовыя рукавицы тяжкаго труда лучшій путь ко всему порядочному.

-- Ужь коли дошло до такихъ римскихъ и Катоновскихъ выводовъ, сказалъ я улыбаясь:-- то я предаю тебѣ въ жертву Ивана Петровича, а самъ, передъ главнымъ споромъ, отдохну и переодѣнусь.

-- Иди, иди, баловень; комната твоя все тамъ же. Да что это въ самомъ дѣлѣ ты блѣденъ, будто тебя три дня не кормили?

Иванъ Петровичъ засмѣявшись, сталъ разсказывать старику о безсонной ночи у Евдокимова, а я, миновавъ длинную анфиладу парадныхъ комнатъ, пробрался въ хорошо-знакомое мнѣ роскошное отдѣленіе дома, назначавшееся для пріѣзжихъ. Моя комната, съ маленькимъ туалетнымъ кабинетомъ, къ ней прилегавшимъ, казалось просторна и прохладна, какъ спальни въ италіянскихъ палаццахъ. Мраморъ камина, столовъ и подоконниковъ, довершалъ сходство еще усиленное зелеными деревянными жалузи на южный покрой, сквозь которыя ласково влеталъ охлажденный лѣтній воздухъ. Остальное убранство, зеркала въ овальныхъ рамахъ, куклы на каминѣ, panneaux надъ дверьми, болѣе подходило къ эпохѣ постройки дома, то есть къ екатерининскому времени. Противъ моей постели висѣлъ портретъ прелестной распудренной женщины, со вздернутымъ носикомъ и смѣлыми голубыми глазами, портретъ когда-то мною спасенный отъ сырости чердака и за то повѣшенный въ спальню, исключительно для меня назначенную. Пудренная дама, по сказанію одного столѣтняго старца изъ дворовыхъ, была первая помѣщица Жадрина, графиня Наталья Юрьевна Т--я, на время удаленная изъ столицы за какой-то скандалъ, слишкомъ бойкій даже для того времени, обильнаго всякою рѣзвостью.

Тощій нѣмецкій слуга, встрѣтившій насъ на лѣстницѣ, вошелъ за мною, поставилъ на столъ воду, разложилъ мое платье, спросилъ, не будетъ ли приказаній, и не навязываясь ни съ какими услугами, оставилъ комнату. Я умылся, прилегъ на постель, задремалъ и увидѣлъ во снѣ, что хожу по заламъ виллы Катаіо, между Феррарой и Падуей. Я проснулся, и сонъ мой какъ будто не кончился: столько мрамора, простора и потускнѣвшаго золота меня окружало. Стукъ у моей двери еще не вполнѣ разбудилъ меня: entrez, закричалъ я, все еще воображая, что я не въ Россіи и не во ***скомъ уѣздѣ. Въ комнату вошли дядя и Иванъ Петровичъ.