-- И ты сказалъ правду, отвѣтилъ въ свою очередь дядя: -- мнѣ скорѣе чѣмъ всякому другому, потому что вся моя жизнь была испорчена богатствомъ, доставшимся мнѣ неожиданно.
На этомъ пунктѣ общей бесѣды, у Малыгина, а равно у Ивана Петровича глаза начали какъ-то померкать, и оба они пошли вытягиваться на своихъ стульяхъ, изыскивая положеній наиболѣе покойныхь. Тѣмъ радостнѣе подчинились они дядѣ, который посовѣтовалъ имъ немного "полежать" послѣ обѣда передъ большою вечернею прогулкой. Иванъ Петровичъ, прошлую ночь почти не видавшійся съ Морфеемъ, даже исчезъ отъ насъ такъ ловко, что мы не могли сообразить въ какую дверь онъ вышелъ, и въ какую сторону направился. Дядя никогда не любилъ спать; я отдохнулъ утромъ отъ безсонной ночи; оба мы давно не видались; цѣлый день ужь какъ-то устроился днемъ признаній, потому и не мудрено, что наша бесѣда, хотя и происходившая съ глазу на глазъ, нисколько не заглохла отъ ухода обоихъ сонливцевъ.
-- Боже мой, говорилъ Борисъ Николаевичъ, глядя вслѣдъ удалявшемуся Малыгину: -- почему это жизнь такъ устроена, что только при концѣ ея или передъ бѣдой неотвратимою, начинаемъ мы понимать уроки? Вотъ человѣкъ съ честною душой, съ головой свѣтлою, съ богатырскимъ здоровьемъ: онъ считаетъ себя никуда не годнымъ, и прячется отъ дѣла, а въ то же время, гдѣ-нибудь въ Петербургѣ какой-нибудь хилый строкулистъ считаетъ себя призваннымъ на передѣлку всего рода человѣческаго! Право, Сережа, когда я подумаю о Малыгинѣ и обо всѣхъ васъ, его однолѣткахъ, мнѣ становится больно. Кто васъ сдѣлалъ такими кислыми, такими не вѣрящими въ себя, кто вамъ далъ эту потребность прятаться по угламъ и изъ щелей глядѣть на свѣтъ Божій, вмѣсто того, чтобы двигаться въ немъ смѣло и весело? Конечно и общество и воспитаніе тутъ причастны, да вѣдь бывали же всегда времена дурныя, а люди все-таки работали и жили какъ людямъ слѣдуетъ!
-- Однако ты же говорилъ сейчасъ, дядя, что твоя собственная жизнь испорчена, да еще и богатствомъ вдобавокъ. Всякому выпадаютъ на долю свои злыя случайности, и если ты, человѣкъ съ несомнѣнною энергіей, имъ поддался, то будь же снисходительнѣе къ другимъ, болѣе слабымъ.
-- Моя жизнь не имѣетъ ничего общаго съ вашей, отвѣчалъ Борисъ Николаевичъ: -- немногимъ выпадаютъ такія искушенія, какія мнѣ достались. И въ романахъ не часто выходитъ, что люди, изъ нищеты и гоненія, дѣлаются самовластными пашами, даже хуже, потому что помѣщичья роскошная жизнь былого времени во многомъ соблазнительнѣе пашалыковъ Европейской или Азіатской Турціи. Со мной оно было. Въ *** году, послѣ трудовой, замѣтной службы, я остался нищимъ, заподозрѣннымъ въ неблагонамеренности, личнымъ врагомъ сильнаго вельможи, никогда не забывавшаго своихъ непріятелей. Черезъ годъ, за смертью двухъ далекихъ родственниковъ, у меня оказалось пять тысячъ душъ, не считая домовъ и прочаго.
Разговоръ, какъ оно часто бываетъ, ушелъ далеко въ сторону отъ главной темы; но рѣчи дяди показались мнѣ замѣчательными, и я передаю ихъ, по его собственному выраженію, "какъ канву для тѣхъ, кто любитъ всякія нравоописательныя сочиненія".
-- Ты любишь жадринскій домъ и въ шутку зовешь его дворцомъ, говорилъ дядя: -- и надо тебѣ сказать, что онъ точно смахивалъ на дворецъ при графѣ Т--мъ, его послѣднемъ владѣльцѣ. Я имѣлъ понятіе объ этомъ распутномъ старикѣ, и ѣдучи принимать наслѣдство, заранѣе смѣялся надъ собой, либераломъ старыхъ временъ, посреди того, что меня ожидаетъ. О положеніи моихъ дѣлъ передъ полученіемъ наслѣдства можешь судить по тому, что я, не имѣя средствъ жить въ Россіи, писалъ въ Швейцарію къ моему бывшему наставнику, и просилъ его пріютить меня въ своемъ семействѣ, за плату, возможно умѣренную. Мнѣ передъ тобой хвастаться нѣтъ разсчета, оттого ты безъ труда повѣришь, что, поселяясь въ деревнѣ, я твердо положилъ себѣ быть благодѣтельнымъ помѣщикомъ, подготовлять мужиковъ къ освобожденію, распространять въ краѣ назидательныя книги, въ то время часто издававшіяся, однимъ словомъ, не упускать ни малѣйшаго случая къ добру... какъ извѣстный римскій императоръ. Въ старыхъ бумагахъ конторы есть кое-что по этой части, школы, устроенныя мною сгоряча, и теперь существуютъ. Конечно, я былъ во многомъ неловокъ и многое принималось худо, но ни крестьянъ, ни сосѣдей я винить не могу: въ крутомъ поворотѣ къ худому, виноватъ одинъ я, и конечно моя обстановка, которой сразу разрушить я не успѣлъ, на свою бѣду. Сережа, Сережа! вы всѣ теперь какъ-то хилы здоровьемъ, и страсти у васъ потому небурливыя. Представь же себѣ, слишкомъ за сорокъ лѣтъ назадъ, молодого солдата, съ дѣтскихъ лѣтъ закаленнаго походами и гусарскою жизнью, сильнаго какъ лошадь, вспыльчиваго, жаднаго до наслажденій, да еще подготовленнаго нѣсколькими годами поста и бѣдности. Представь себѣ, что ему во власть выпадаетъ домъ со всѣми прихотями избалованнѣйшаго дряхлаго владѣльца, сундуки, полные денегъ, эскадронъ великолѣпно наряженныхъ охотниковъ, домашній театръ съ особымъ кордебалетомъ, оркестромъ музыки, и компанія приживальщиковъ, заинтересованная тѣмъ, чтобы скорѣе втравить тебя въ жизнь, при которой только и возможно ихъ существованіе! Въ первые дни, вся эта мерзость такъ и казалась мнѣ мерзостью, и я понималъ, что мнѣ надо, не жалѣя пожертвованій, разогнать мой дворъ... но всякій лишній часъ въ туманѣ былъ для меня пагубенъ. Я былъ самъ себѣ смѣшонъ на охотѣ, но эти бойкіе ѣздоки, чудныя лошади, меня уже занимали. Стыдясь и краснѣя, пошелъ я на представленіе, сдѣланное въ мою честь режиссеромъ жадринской труппы, а къ концу вечера удостоилъ разговоромъ этого режиссера, котораго подлая должность при старомъ графѣ была извѣстна всѣмъ и каждому. Отъ лѣности и разгульства до жосткаго управленія людьми, шагъ, но такъ великъ какъ оно многимъ кажется: съ того вечера, въ который я началъ находить удовольствіе въ аріяхъ, пропѣтыхъ мнѣ какою-то красивою бестіей, можно было поручиться, что для крестьянъ моихъ скоро наступитъ крутое время. И оно наступило. Безумная жадринская роскошь требовала большихъ доходовъ, доходы эти доставались трудомъ, доводимымъ до изнуренія, а между тѣмъ мое полное презрѣніе и къ себѣ самому, и ко всему, что меня окружало, прямо вело меня къ дурному обращенію съ подвластными. Отецъ твой, Сережа, посѣтила. меня на второй годъ моей султанской жизни; онъ пробылъ здѣсь три дни, поругался со мной, и кончилъ съ нашею прежнею дружбой. Онъ былъ не правъ: въ то время я еще не могъ назваться погибшимъ человѣкомъ. Не знаю, оставалась ли еще во мнѣ способность откликнуться на слово пріязни; но знаю, что его мнѣ не было сказано. Меня осудили, не выслушавъ меня, не сдѣлавъ усилія, чтобъ извлечь меня изъ роскошнаго болота, затягивавшаго меня съ каждою минутой. А мнѣ было не больше двадцати пяти лѣтъ, и твоего отца любилъ я какъ брата...
Долго еще бесѣдовалъ я съ дядей Борисомъ Николаевичемъ, и при каждомъ изъ его разсказовъ, мнѣ становилась понятнѣе жизнь того страннаго, блестящаго, храбраго и загадочнаго поколѣнія, къ послѣднимъ представителямъ котораго онъ принадлежалъ несомнѣнно.
XIII. Новыя лица и престарѣлый Немвродъ
На жадринской башнѣ съ часами, составлявшей удивленіе и славу всего околодка, пробило шесть часовъ утра. Рѣдко просыпался я въ такой ранній часъ, еще рѣжѣ вставалъ съ постели въ свѣжую утреннюю пору; но на этотъ разъ всталъ и одѣлся. Старый замокъ, занимавшій такъ много мѣста въ моихъ дѣтскихъ мечтахъ, напоминалъ мнѣ, что я еще не обошелъ всѣхъ его закоулковъ; старые сады и рощи, въ былое время важно шумѣвшіе надъ мою дѣтскою головой, и теперь ждали свиданья со мною. На нѣсколько времени я опять сталъ прежнимъ любопытнымъ и мечтатательнымъ мальчишкой. Прежде всего я прошелъ на бельведеръ, увидалъ оттуда уѣздный городъ, рѣку, названіе которой не разъ слышалъ въ классахъ отъ учителей исторіи, робко ступилъ на ту часть балкона, которая почему-то считалась ненадежною и куда дѣтей не пускали. Спустившись въ залы, я осмотрѣлъ всѣ рѣдкости, и безъ примѣси перечувствовалъ всѣ впечатлѣнія дѣтства: одна фламандская картина, изображавшая жестокій пожаръ въ какакомъ-то городѣ, по прежнему меня испугала, а гобеленовскій коверъ, на которомъ Діана и ея нимфы стрѣлами убивали оленя, наполнилъ меня жалостью къ бѣдному животному, ненавистью къ кровожадной богинѣ. Обошелъ я и залу, устроенную для домашнихъ спектаклей и давно преданную запустѣнію, но все еще сверкавшую золотомъ и пунцовыми драппировками. Садъ подвергся такому же осмотру, а возлѣ сада красивая водяная мельница, мимо которой я прежде проходилъ не помня себя отъ ужаса: меня вопервыхъ, поражалъ шумъ колеса, а сверхъ того колесо это имѣло худую славу: въ него когда-то давно попалъ пьяный мельникъ и былъ выкинутъ въ воду страшно обезображеннымъ трупомъ. Погрузившись въ созерцаніе колеса и молочной, кипѣвшей около него пѣны, я не замѣтилъ, какъ какой-то человѣкъ вышелъ изъ мельницы и подошелъ ко мнѣ съ привѣтствіемъ. Только на второй зовъ я обернулся и увидѣлъ передъ собой именно кого мнѣ было надо: новаго жадринскаго управляющаго, когда-то занимавшаго тамъ же должности разсыльнаго при конторѣ, сырника при скотномъ дворѣ и наконецъ старшаго садовника.