Возвышеніе въ рангѣ нисколько не отразилось на наружности Карла Карлыча (онъ, впрочемъ, вовсе былъ не Карлъ и еще менѣе Карлычъ, а Юганъ, съ прибавленіемъ неудобопроизносимой фамиліи): прежній короткій сюртукъ въ родѣ пальто финскихъ матросовъ, прежній синій жилетъ съ свѣтлыми пуговками, прежнія бѣлыя панталоны въ сапоги, на первыхъ порахъ заставлявшія думать, что Карлъ Карлычъ позабылъ надѣть панталоны. Сожженное солнцемъ лицо казалось гораздо темнѣе цвѣта волосъ, давно не стриженныхъ. Жадринскій управляющій, по происхожденію латышъ, не скрывалъ своей національности, да и нечего было скрывать ее: не красивый и угнетенный народъ, изъ котораго вышелъ Карлъ Карлычъ, не имѣетъ худой славы, а напротивъ того, отличается качествами народовъ страстно преданныхъ хлѣбопашеству, то есть неутомимостью, чистотой нравовъ и безпредѣльною честностью. Эти качества всегда отличали и моего знакомца, но при ничтожныхъ должностяхъ и, главное, при прежнемъ нелѣпомъ хозяйствѣ дяди, Югана считали кроткимъ дурачкомъ и держали больше за его честность. Одинъ разъ генералъ предпринялъ какую-то обширную постройку и захотѣлъ было назначить латыша наблюдать за работами, крайне тяжелыми для барщинниковъ; но Карлъ Карлычъ прямо отказался отъ всѣхъ трудовъ, не имѣющихъ прямого отношенія къ полю, хлѣбу, скоту или саду. Должно быть на это онъ мастеръ, подумалъ дядя, и когда новые порядки заставили подумать о важныхъ перемѣнахъ въ полевомъ хозяйствѣ, вспомнилъ про упрямца.
Между Карломъ Карлычемъ и мною, всегда существовала истинная пріязнь: видя мою любовь къ жадринскому саду, полямъ и рощамъ, чудакъ истолковывалъ ее по своему -- любовью къ землѣ и хозяйству, которой не видалъ онъ ни у сосѣдей помѣщиковъ, ни у ихъ агрономовъ управляющихъ. Потому и въ это свиданіе наше, онъ поспѣшилъ сообщить мнѣ разныя земледѣльческія штуки, для меня совсѣмъ темныя, между прочимъ то, что онъ, значительно сокративъ запашку, все-таки не предвидитъ большой убыли ни въ хлѣбѣ зерновомъ, ни въ соломѣ. Я съ нѣкоторою важностью высказалъ свое одобреніе и поздравилъ его съ тѣмъ, что въ имѣніяхъ дяди все идетъ тихо и благополучно.
-- Да почему жь у насъ не быть тихо? любезнѣйшій мой господинъ, съ простодушіемъ замѣтилъ Карлъ Карлычъ: -- вѣдь вы сами, я полагаю, знаете, что народу у его превосходительства до воли было не очень-то льготно.
-- Неужели жь и вы, Карлъ Карлычъ, того мнѣнія, что у помѣщиковъ смирныхъ крестьянинъ безпокойнѣе?
-- Не безпокойнѣе, а недовольнѣе, потому что прямыхъ выгодъ отъ воли онъ не видитъ, выгодъ же главныхъ и которыя, какъ бы сказать... на общій ходъ его жизни простираются, онъ еще не успѣлъ оцѣнить какъ слѣдуетъ.
-- Невеселый же результатъ сообщили вы мнѣ, если дѣйствительно тотъ, кто менѣе тѣснилъ крестьянина, за свое добро остается въ накладѣ передъ помѣщикомъ строгимъ.
-- Строгій помѣщикъ не бѣда. Коли строгій помѣщикъ, любезный мой господинъ, значитъ онъ хоть сколько нибудь про свое дѣло думаетъ. Жадный помѣщикъ -- худо, злой -- худо, безтолковый -- худо, да и добрякъ вялый -- очень худо.
-- Какой же выходитъ всего лучше по вашему, Карлъ Карлычъ?
-- Какой лучше?... какъ бы сказать вамъ... здѣсь-то по сосѣдству очень похвалить некого.
-- Ну, у какого по крайней мѣрѣ, въ теперешнюю пору, крестьяне покойнѣе?