-- Любезнѣйшій мой господинъ, да развѣ въ другихъ земляхъ, да и по сосѣдству, не бывало простымъ людямъ и похуже? Кто самъ не пробивается впередъ, того за руку не далеко протащишь...
-- Ну, теперь, съ волей и землею, нашъ мужикъ можетъ быть и самъ подвинется.
-- Дай-то Богъ, отвѣчалъ набожный латышъ:-- только знаете, повременамъ, вспоминается мнѣ то, что случилось въ Танькиной деревнѣ... изволите знать, гдѣ прошлый годъ убили сумника {Сумникъ тоже, что коробейникъ, отъ сумы, хотя въ нашемъ краѣ этого рода продавцы возятъ свой товаръ въ повозкахъ.}?
-- Прошлый годъ я жилъ за границей, а про Танькину деревню ровно ничего не знаю.
-- Деревня эта отъ насъ въ двѣнадцати верстахъ, въ глуши, въ ней всего семь душъ, а земли десятинъ триста, славной земли, съ покосами, лѣсомъ, двумя озерами. Баринъ ея какой-то поручикъ Пчельниковъ; взялъ онъ эту деревню за женой, самъ здѣсь никогда не былъ, старосты не держитъ, оброкъ съ мужиковъ шелъ самый маленькій, а потомъ пошло и безъ оброка; помѣщикъ неизвѣстно гдѣ, денегъ не взыскиваетъ, да и живъ ли?.. такъ дѣла идутъ лѣтъ ужь восемь. Разсудите жь, любезнѣйшій мой господинъ, найдется ли, ужь не знаю гдѣ, въ Америкѣ что ли, такое положеніе для простого землепашца? Земли сколько хочешь, податей нѣтъ, рекрутчина съ семи душъ когда еще выпадетъ, чиновнику съ нихъ добычи мало, не стоитъ за ней и ѣхать въ такую трущобу... что жь вы думаете, разбогатѣла Танькина деревня? по крайней мѣрѣ хоть порядочно зажили въ ней крестьяне?.. Вотъ за прошлую осень былъ у насъ съ товаромъ знакомый разнощикъ, продавалъ, въ кабакѣ сидѣлъ, говорилъ, что по дорогѣ въ N** на ночь свернетъ въ Танькину, выѣхалъ да и пропалъ, словно въ воду канулъ. Пошли худые слухи. Дали знать вовремя исправнику, тотъ къ намъ, отъ насъ въ Танькину деревню... меня еще баринъ посылалъ въ ту сторону, я за исправникомъ и поѣхалъ. Въѣхали мы въ деревеньку, глядимъ, среди улицы дѣвочка небольшая, на головѣ повязанъ новенькій жолтый платокъ, а рубашка дырявая. Выскочилъ исправникъ: "кто тебѣ далъ платокъ этотъ?" Дѣвочка говоритъ: "матка дала, у ней въ сундукѣ такихъ платковъ много". Созвали народъ, сдѣлали обыскъ, во всякомъ домѣ нашлось что нибудь, а у семидесятилѣтняго дѣда дѣвочки, подъ поломъ, полушубокъ въ крови да еще какая-то улика... Видятъ мужики, что даже и запираться нечего. Ужь и я не вытерпѣлъ, хоть и чужой человѣкъ; говорю старику: "въ могилу глядишь, окаянный, а людей рѣжешь!" Что же вы думаете онъ на это: "Отъ нищеты, батюшка, отъ нищеты, мой родимый!" Давно живу я на свѣтѣ, любезнѣйшій мой господинъ, а какъ бы сказать, никогда такого срама еще и во снѣ мнѣ не снилось!
Немного утѣшительнаго оказывалось въ исторіи, разсказанной Карломъ Карлычемъ; но не трудно было сообразить, что самая исключительность событія уменьшала его общее значеніе... Бесѣдуя такимъ образомъ, мы добрались до мѣста, гдѣ приходилось разстаться: за небольшимъ перелѣскомъ слышались голоса и стукъ оселковъ о косы; и простился съ Латышомъ, передавъ ему приказаніе дяди на счетъ спора съ чемезовскими крестьянами. Оставшись одинъ, я посмотрѣлъ на часы: времени оставалось еще много. Хорошо помня мѣста, я направился въ ту сторону, гдѣ въ былое время природа меня поражала особенною, русскою грандіозностью. Въ сторонѣ отъ полей и жилыхъ мѣстъ, рѣка, про которую упоминалъ я, дѣлала крутое колѣно, а берега ея получали ту физіономію, какую, какъ казалось мнѣ, весь нашъ край непремѣнно имѣлъ лѣтъ за двѣсти или за триста до настоящаго времени. Сонныя воды катились, окаймленныя старымъ лѣсомъ, между которымъ сосна преобладала; между водой и лѣсомъ тянулись луговины, то песчаныя, то зеленыя и болотистыя; тишина и величавое, страшно просторное безлюдье не могли ни съ чѣмъ сравниться: и далеко по теченію рѣки шелъ тотъ же лѣсъ, тѣ же пустынныя узкія луговины, и хоть бы одно жилье, хоть бы одна человѣческая фигура. Только два сѣнные сарая на опушкѣ лѣса, и сѣрый досчатый челнокъ на пескѣ, съ пробитымъ бокомъ, говорили, что по временамъ живыя существа заходятъ въ эту красивую пустыню.
Давно уже я не видалъ ничего подобнаго, давно уже не приходилось мнѣ бывать въ мѣстахъ до такой степени молчаливыхъ. Я долго шелъ задумавшись, и вдругъ вздрогнулъ: возлѣ почуялось мнѣ что-то живое. Я оглядѣлся вокругъ и увидѣлъ, что не обманулся. Двѣ охотничьи собаки англійской породы вертѣлись на берегу: одна изъ нихъ глядѣла на меня съ суровою недовѣрчивостію, другая, очевидно молодая и еще полоумная, при первомъ на нее взглядѣ бросилась ко мнѣ, завиляла хвостомъ и ткнула свой носъ въ мою руку. Затѣмъ, изъ-подъ орѣховаго куста, раздался дребезжащій голосъ, какой можетъ исходить лишь изо рта самаго беззубаго: "Вѣкша, Вѣкша! сюда! экая дура!" Когда я пробрался къ кусту, изъ свѣжей травы, опираясь на ружье, поднялся старичокъ сѣдой и поджарый, но съ глазами довольно свѣжими.
-- Это что такое? кричалъ онъ, закинувъ ружье за спину и протягивая ко мнѣ руки: -- батюшка Сергѣй Ильичъ, вы ли это? И въ такую пору, и безъ ружья, и въ тонкихъ сапогахъ! Точно ли это вы, какъ вы сюда попали?
Дряхлый любитель охоты прозывался Антономъ Андревиченъ Турусовымъ; онъ имѣлъ не дурную усадьбу около имѣнія Чемезовой, но арендовалъ у дяди одну деревеньку съ пустошью, на которой охота оказывалась не въ примѣръ лучше чѣмъ въ его владѣніяхъ. Мы поцаловались, я попросилъ старика вернуться къ мѣсту его отдыха подъ сѣнью орѣховыхъ вѣтвей, и самъ помѣстился около.
-- Однако, Антонъ Андреичъ, сказалъ я въ отвѣтъ на его привѣтствія; -- и васъ я не ожидалъ увидать съ ружьемъ на чужой землѣ, да еще и безъ дичи въ ягдташѣ!