-- Неужели онъ у дяди? спросилъ я, вспомнивъ вечернюю бесѣду у Ивана Петровича и догадываясь, къ какому взрыву можетъ привести дѣло, поднятое кандидатомъ изъ французовъ по поводу "пѣвицъ" села Жадрина.
-- У него, отвѣчалъ Иванъ Петровичъ: -- и чѣмъ все это кончится, Богъ знаетъ. Пріѣхалъ въ контору, потребовалъ Карла Карлыча, велѣлъ немедленно достать виды этихъ двухъ женщинъ, паспортовъ не отыскали; онъ принялся ругать Латыша, называя его негодяемъ, а тотъ разсвирѣпѣлъ и повелъ его къ генералу.
Изъ круглой гостинной уже доносились до насъ голоса крайне гнѣвные; къ удивленію моему, голоса дяди не было слышно.
-- Иванъ Петровичъ, сказалъ я, поглядѣвъ въ глаза сосѣду: -- на вашей совѣсти останется кое-что, если сегодня суждено случиться бѣдѣ или скандалу. Вы знаете про пѣвицъ болѣе чѣмъ мы всѣ. Вы могли и были должны предостеречь Ставицкаго.
-- Того не предостережешь, кто самъ лѣзетъ на рогатину.
-- Теперь поздно говорить объ этомъ, по крайней мѣрѣ будьте со мной и сядьте около дяди.
Мы вошли въ гостинную, гдѣ намъ представилась такая сцена: Борисъ Николаевичъ, въ замѣтномъ волненіи, но скорѣе сконфуженный чѣмъ гнѣвный, стоялъ около дивана; въ двухъ шагахъ отъ него кандидатъ Ставицкій и управляющій Карлъ Карлычъ, вели ту шумную бесѣду, которая слышалась намъ еще съ лѣстницы. Малыгинъ понапрасну старался унять ихъ или, по крайней мѣрѣ, заставить говорить по очереди. Ставицкій, какъ кажется, начинавшій о чемъ-то безпокоиться, оказывался нѣсколько податливѣе на увѣщанія нежели латышъ, повидимому, доведенный до ярости людей кроткихъ,-- самой ужасной ярости въ свѣтѣ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, любезный господинъ, возглашалъ управляющій, отводя рукой Малыгина:-- вы не бойтесь, я его не убью, я только скажу ему что надо. Вы сами лжецъ, и онъ приступилъ къ Ставицкому: -- вы сами негодяй, потому негодяй и лжецъ, что смѣете давать эти имена человѣку, про котораго ничего худого не знаете. Я всю жизнь не сказалъ никому ни одной лжи, и не скажу, и нѣтъ никакихъ разсчетовъ мнѣ лгать... вотъ что!
-- А это не ложь, въ то же время кричалъ Ставицкій: -- это не ложь, что у васъ нѣтъ паспортовъ домашней прислуги, коли она вольная? Это не ложь, что у васъ ревизскія сказки заперты въ конторѣ, а ключей нѣту? Вы мнѣ не соврали, говоря, что Анна Дмитріева и Прасковья Алексѣева не дворовыя и не здѣшнія? На чухонскія грубости ваши я плюю; и если здѣсь унять васъ не кому, я, какъ посредникъ, съумѣю и самъ этимъ распорядиться.
Дядя только тутъ началъ вникать въ сущность азартнаго спора, передъ нимъ кипѣвшаго. При женскихъ именахъ, только что произнесенныхъ, краска выступила на его щеки, и какъ ни горько было мнѣ видѣть такую краску на лицѣ семидесятилѣтпяго родственника, она меня успокоила. То былъ стыдъ за свою слабость, не за что нибудь худшее слабости. Безъ доказательствъ и увѣреній я понялъ, что Ставицкій сдѣлалъ болѣе чѣмъ глупость...