-- А что,-- спросила она старичка -- будете показывать его въ Берлинѣ? и толстымъ маслянымъ пальцомъ тутъ же тыкнула прямо въ окно, завѣшенное зеленой сторою.
Старичокъ мараковалъ по нѣмецки; вопль, которому нѣтъ названія, вырвался изъ его груди.
-- Показывать графа!... безумная женщина!... и блѣдность разлилась по его лицу, а голосъ замеръ...
-- Однако, государь мой,-- и изъ толпы прямо направился на старичка суровый бюргеръ въ коричневомъ юберрокѣ,-- однако, государь мой, изъ того, что вы показываете карликовъ и уродовъ обоего пола, еще не слѣдуетъ вамъ позволенія называть мою жену безумной женщиною... Извольте сейчасъ же... Но тутъ раздался звонокъ кондуктора и первый актъ комедіи окончился.
Антонъ Борисычъ все еще спалъ, когда мы пріѣхали на слѣдующую станцію. И дамы его вѣрно спали: уже вечерѣло, а зеленая сторка еще не отдергивалась. На этотъ разъ уже всѣ пассажиры, за весьма малымъ исключеніемъ, помѣстились безотлучно у дверцы его вагона. Любопытная нѣмка даже поскребла дверцы ногтемъ, а двое студентовъ ухватились за ручку, когда подобострастный старичокъ, доведенный до совершеннаго отчаянія, снова подбѣжалъ къ пріюту своего патрона.
-- Господа! гнедиге герренъ у илъ даменъ! шепталъ онъ дрожащимъ голосомъ: что вы дѣлаете? какое гибельное недоразумѣніе васъ увлекаетъ? Графъ и графиня почиваютъ... стеченіе такой толпы... оскорбительные вопросы...
-- Хе! хе! хе! отвѣчала толпа многими голосами.-- Знаемъ мы, какой у васъ графъ и графиня! А карликовъ зачѣмъ отправили по секрету? А великаншу гдѣ вы подтибрили? Да выпустите вашихъ уродовъ, вѣдь мы ихъ не укусимъ! За что вы ихъ держите взаперти, наконецъ это безчеловѣчно!
И сумрачный бюргеръ коричневаго цвѣта поднялъ свой голосъ.
-- И еще смѣете ругать чужихъ жонъ безумными! Возитъ уродовъ по ярмаркамъ, а публикѣ говоритъ дерзости!
Признаюсь, не хотѣлъ бы я быть въ кожѣ подобострастнаго старичка въ эти минуты, тѣмъ болѣе, что вдругъ, въ разгарѣ спора, зеленая занавѣска взвилась, окно опустилось и графъ Антонъ Борисычъ сурово выглянулъ изъ вагона.