Сижу подъ окномъ моей гостинницы,-- какой-то старый замокъ грозно хмурится на холмѣ вправо, силуэты горныхъ вершинъ, со всѣхъ сторонъ охватившихъ городъ, еще не исчезли въ знойномъ туманѣ и ярко озарились утреннимъ солнцемъ, на улицѣ раздается какой-то необычайный языкъ, въ которомъ, между попорченными итальянскими и нѣмецкими фразами, вдругъ поразитъ васъ чисто-славянское слово. Славяне тутъ неподалеку -- эта мысль радуетъ. Слуга, подавшій мнѣ воду для бритья, не разумѣетъ ни по итальянски ни по нѣмецки. Это навѣрное мой братъ славянинъ, недаромъ и городъ его слѣдуетъ звать не Лейбахомъ, а Любіяною. Я обращаюсь къ нему съ такими словами: "Рцы ми, чадо, гдѣ добыть почтовую коляску?" Слуга не говоритъ ничего, но радостно осклабляется и въ припрыжку убѣгаетъ по корридору. Черезъ пять минутъ онъ возвращается и предлагаетъ мнѣ на подносѣ кофе и сосиськи съ тертымъ картофелемъ. Вотъ тебѣ и славянская рѣчь, думаю я, принимаясь за скромное угощеніе.
Впрочемъ,-- торопиться нѣкуда: дорожный мой товарищъ заботливъ и вѣрно уже хлопочетъ о лошадяхъ, потому-что желѣзная дорога, съ ея срочными часами и поспѣшными закусками, смерть надоѣла. Воспользуемся же часомъ уединенія и набросаемъ правдивое повѣствованіе о вчерашнемъ скандалѣ, гдѣ, увы! по обыкновенію, одинъ изъ нашихъ русскихъ покрылъ себя долговременною, хотя незавидною славою... И такъ, начинаю сначала. На желѣзную дорогу собрались мы рано, нисколько не жалѣя своихъ невыспавшихся головъ. Вѣна въ утренній часъ, при апрѣльскомъ солнцѣ, истинно восхитительна. Вишни и яблони цвѣли въ садахъ, окрестные холмы были покрыты свѣжей зеленью, а впереди еще насъ ждали всѣ чудеса Земмерингской дороги. Добрый М--скій провожалъ насъ и, по обыкновенію, сыпалъ забавными прибаутками. "Дорога самая безопасная", сказалъ онъ, между прочимъ, "отвѣчаю честью, что ни руки, ни ноги не сложите, а ужь коли, что случится, такъ будетъ всѣмъ капутъ, и людямъ и вагонамъ". Послѣ этого радостнаго предувѣдомленія, раздался звонокъ и всѣ стали разсаживаться.
Вагоны перваго класса, указанные намъ, были отчасти сходны съ вагонами царскосельскими, т. е. въ нихъ имѣлись дверцы изъ отдѣленія въ отдѣленіе. Пока мы возились у подножки съ своими дорожными мѣшками, изъ помѣщенія съ края, уже занятаго пассажирами, раздалась русская рѣчь самаго непривѣтливаго свойства, очевидно относившаяся ко мнѣ и къ моему спутнику. "Вотъ еще какія-то анаѳемы лѣзутъ!" говорилъ кто-то съ омерзѣніемъ: скорѣй вытягивайте ноги,-- не пускать никого,-- пускай ихъ лупятъ въ другое отдѣленіе".
Другой голосъ, очевидно голосъ человѣка болѣе благоразумнаго, отвѣтилъ въ такомъ родѣ: "насильно мѣстъ не удержишь. А коли хочешь лежать покойно въ углу, представься больнымъ; у тебя кстати и рожа сегодня какая-то испитая. Вѣрьте, друзья мои, лучшаго средства нѣтъ и не бывало для ѣзды по желѣзной дорогѣ".
"Мудрецъ, мудрецъ и есть!" басомъ отозвался третій голосъ, а за нимъ раздался громкій смѣхъ, отчасти похожій на лошадиное ржаніе. "Эки бестіи,-- на насъ, прямо на насъ лѣзутъ!..." Тутъ было присовокуплено, на нашъ счетъ, нѣсколько крѣпкихъ и энергическихъ отзывовъ, нсдопускаемыхъ ни въ какой прессѣ, за исключеніемъ, можетъ быть, сѣверо-американской.
Мы вошли, кусая губы, и очесамъ нашимъ представилось любопытное зрѣлище. У одного окна занималъ, растянувшись съ ногами, два угольныхъ мѣста высокій, здоровый старикъ, представлявшійся спящимъ, но едва удерживавшійся отъ хохота. Физіономія старца украшена была фіолетовымъ носомъ и во всей фигурѣ этого vieillard sans dignité сказывалось столько чистѣйшаго школьничества, что она даже казалась привлекательною. Въ другомъ углу, тоже растянувшись во всю длину, лежалъ юноша, которому было предложено притвориться больнымъ. Онъ тихо стоналъ и дѣлалъ гримасы людей, одержимыхъ сильной морской болѣзнію, очевидно разсчитывая, что всякій пришлецъ поспѣшитъ избавиться такого опаснаго сосѣдства. Третій углубился въ чтеніе газеты, и, какъ казалось, не замѣчалъ нашего прихода. Выходило такъ -- что мѣстъ въ отдѣленіи было довольно, да намъ-то приходились самыя худшія.
Я подошолъ къ блѣдному юношѣ и изъявилъ намѣреніе сѣсть противъ него.
-- Кранкъ, зеръ краппъ... геворденъ... бррр... жалобно произнесъ онъ, наклоняясь въ мою сторону.
-- Уступите мѣсто бѣдному страдальцу, по французски сказалъ господинъ читавшій газету, и съ трогательной заботливостью сталъ поддерживать голову сосѣда.
-- Экіе безчувственные скоты! замѣтилъ по русски спавшій старецъ, будто съ просонья.