-- Такъ, съ однимъ изъ нашихъ кавказскихъ, небрежно отвѣтилъ помѣщикъ.-- Онъ былъ здѣсь на водахъ, Измаилъ, коли помните.
-- Ахъ, Измаилъ, Измаилъ еще здѣсь! вскричали всѣ гости и разомъ разсмѣялись.
-- Однако... Измаилъ хорошій воинъ... перебилъ нашъ пріятель, почти обидѣвшись.
-- Да, да, онъ хорошій воинъ, смѣясь замѣтилъ медикъ, которому Варинька поручила надзоръ за своимъ родителемъ.-- Восемь лѣтъ какъ я его помню, на каждомъ курсѣ. И всякій годъ, бывало, онъ пропьетъ одинъ всѣ деньги, а потомъ до зимы и ищетъ кто бы его подвезъ домой на ширамыжку!
-- И вѣдь всегда найдетъ какого нибудь простяка! замѣтилъ генералъ, котораго жена увезла Вариньку.-- Правду говорятъ, что дураковъ еще не початое поле.
"Тошно слушать эти рѣчи", подумалъ Матвѣй Кузьмичъ: "горько слышать такіе отзывы о храбрыхъ и честныхъ воинахъ! Но потерпимъ немного, будетъ праздникъ и на нашей улицѣ. Что-то скажутъ эти изнѣженные люди завтра вечеромъ, узнавъ о моемъ отъѣздѣ!"
IV.
Пасмурное, но все-таки величественное утро занялось надъ красивымъ городкомъ и окрестными горами. Ночью шелъ сильный дождь; чистою казалась одна только небольшая часть неба; уступы высокихъ горъ, лежавшихъ съ правой стороны городскихъ строеній, были еще одѣты непроницаемымъ туманомъ. Тучки ходили надъ степью, и одно крошечное облако сидѣло какъ птичье гнѣздо надъ остроконечнымъ зеленымъ холмомъ, самымъ маленькимъ изъ окрестныхъ возвышеній. Влажный осенній воздухъ, будто дымъ, стлался по лощинамъ; вся картина имѣла въ себѣ что-то невыразимо-фантастическое, городъ спалъ, лавки въ отдаленныхъ улицахъ только-что отпирались. По Матвѣй Кузьмичъ, не спавшій всю ночь, находился на ногахъ съ разсвѣтомъ. Одѣвшись, вооружившись, взявши съ собой дорожный мѣшокъ и всѣ свои деньги, онъ приготовлялся бѣжать изъ гостепріимнаго Пятигорска. Онъ не хотѣлъ даже взглянуть на спавшую Вариньку: давно уже дочь казалась ему мучительнымъ бременемъ. "У ней и безъ меня много друзей", думалъ нашъ герой: "пусть эти друзья утѣшаютъ ее, когда мой отъѣздъ сдѣлается извѣстнымъ. Кавказскому человѣку нѣкогда бабиться съ дѣвчонками". И онъ вышелъ за ворота, гдѣ ждалъ его Измаилъ. Помѣщикъ далъ татарину нѣсколько денегъ и обѣщалъ сейчасъ же быть за заставой, куда слѣдовало привезти нанятыхъ лошадей. До Георгіевска слѣдовало ѣхать верхомъ, въ Георгіевскѣ же запастись кибиткой и подорожною. Измаилъ совѣтовалъ Махметову торопиться, повторяя: "за тобой смотрятъ, за тобой слѣдятъ, тебя поймаютъ и запрутъ дома". Но Матвѣй Кузьмичъ не соглашался сейчасъ же садиться на лошадь, съ нимъ не было табаку, да сверхъ того деньги имъ взятыя, состояли изъ однѣхъ крупныхъ ассигнацій, съ которыми бѣда въ дорогѣ. "Смотри же", сказалъ татаринъ, по весьма понятнымъ причинамъ дорожа товариществомъ помѣщика: "смотри же, не копайся въ лавкахъ. За тобой смотрятъ, и мнѣ можетъ достаться за дружбу съ тобою".
Ничего не отвѣчая, Матвѣй Кузьмичъ почти бѣгомъ пустился по улицѣ и потомъ свернулъ на бульваръ. Сердце его билось отъ восторга, оружіе бряцало на его поясѣ; нашъ русскій черкесъ, очевидно, находился на роковой ступени, отдѣляющей обыкновенную причудливость человѣка отъ полнаго разстройства въ разумѣ. Ни о женѣ, ни о дочери не думалъ онъ ни мало. Пришла пора доказать, что въ его жилахъ течетъ настоящая кровь кавказскихъ воиновъ. Какъ изумятся, взбѣсятся, застыдятся всѣ его гонители черезъ какіе-нибудь два часа! Горецъ-товарищъ, лихой конь, вольная степь, аулъ Аслана и Касима Махметовыхъ рисуется впереди! Бѣдный, бѣдный Матвѣй Кузьмичъ! до чего довели тебя лѣнивое одиночество, деревенскіе капризы, пріѣздъ взбалмошнаго кавказца! Что ждетъ тебя впереди, кто растолкуетъ тебѣ, что твой товарищъ мошенникъ, что лихой конь нанятъ у казака за два цѣлковыхъ, что ты продрогнешь въ вольной степи, что у Касима Махметова не бывало ауловъ, да и самъ Касимъ -- существо, быть можетъ, несуществующее!.. Что до Аслана Махметова, то къ удовольствію нашему, мы никакъ не можемъ признать его за персону фантастическаго разряда, и читатель, познакомившійся уже съ этимъ храбрымъ воиномъ, конечно, не разсердится за то, что ему тотчасъ же представится случай встрѣтить храбреца, неоднократно рубившагося съ самимъ Шамилемъ.
Добравшись до бульвара и поровнявшись съ домомъ благороднаго собранія, въ которомъ на время курса помѣщается и лучшая ресторація города, Матвѣй Кузьмичъ свернулъ направо, къ магазину, изъ котораго, конечно, каждый пріѣзжій выносилъ въ свое время или кинжалъ, или палку съ надписью "Кавказъ", или полное черкесское облаченіе, или кусокъ канаусу, или черешневый чубукъ, приносившій столько досады и неудобства на возвратномъ пути, посреди скромнаго и непомѣстительнаго тарантаса. Въ сказанномъ магазинѣ нашъ пріятель думалъ сдѣлать покупки и размѣнять деньги, но пришлось отмѣнить намѣреніе, ибо ставни еще красовались на окнахъ и дверь, замкнутая поперечнымъ болтомъ, непривѣтливо сунулась въ глаза путнику. Большая часть другихъ лавокъ по бульвару тоже еще не отворились; а между тѣмъ сердце Матвѣя Кузьмича било сильную тревогу: надлежало торопиться; по улицамъ и на бульварѣ начиналось движеніе, мелькали знакомый физіономіи. Опасаясь встрѣтить или доктора или иное лицо, изъ близкихъ къ Варинькѣ, чудакъ свернулъ въ переулокъ за лавками, смутно припоминая, что въ закоулкѣ этомъ были какія-то лавчонки. И предчувствіе не обмануло Матвѣя Кузьмича; въ первомъ домикѣ, за большою дверью, открытой настежь, стоялъ прилавокъ съ помадой, чубуками и толстыми папиросами, за прилавкомъ же сидѣла смуглая, нечесаная фигура купца или сидѣльца, склонившаго голову и не отвѣтившаго на учтивый поклонъ посѣтителя.