Однакоже, когда прошли первые домашніе хлопоты по Варинькиной помолвкѣ, Матвѣй Кузьмичъ опять впалъ въ задумчивость и фантазёрство. Ему жаль было разстаться съ дочерью, вслѣдствіе спокойной жизни старика всѣ его привычки сдѣлались привязанностями, а привязанности -- страстями. Когда онъ подумалъ о томъ, что Варинька будетъ жить за сорокъ верстъ отъ его дома, что онъ не будетъ видѣть ея привѣтливыхъ голубыхъ глазъ и утромъ, и послѣ обѣда, и вечеромъ -- слезы полились по щекамъ нашего помѣщика, и онъ чуть не зарыдалъ по-дѣтски. Подобно школьнику, помнящему каждый часъ сколько дней и недѣль придется ему блаженствовать дома на каникулахъ, Матвѣй Кузьмичъ ниразу не забывалъ того, сколько времени остается дѣвушкѣ прожить подъ отцовской кровлею. Онъ не ревновалъ ее къ жениху, зная Мушкина еще дитятей, понималъ всѣ жениховы достоинства, но не смотря на то, печально глядѣлъ какъ молодые люди рѣзвились по берегу озера, ѣздили въ лодкѣ вдвоемъ, строили планы своей жизни и вообще скорѣй походили на брата съ сестрою, чѣмъ на влюбленную пару. Мушкинъ, не смотря на свои двадцать-пять лѣтъ, былъ человѣкомъ тихимъ и положительнымъ, знатномъ сельскаго хозяйства; а Варинька обладала натурой вовсе не южной и, конечно, могла прожить всю жизнь безъ отчаянной страсти. Жизнь сулила имъ обоимъ безконечное счастье и любовь нерушимую до могилы. Все это зналъ отецъ, но зналъ онъ и то, что ему сдѣлается скучно по отъѣздѣ Вариньки. Надо было придумывать себѣ новыя развлеченія, и вотъ возобновились старыя причуды; а въ одинъ прекрасный день Яшка кучеръ привезъ съ почты Матвѣю Кузьмичу два номера "Усовершенствованной Агрономической Газеты" и цѣлую связку сочиненій о сельскомъ хозяйствѣ.
Лучшаго себѣ развлеченія не могъ придумать гостепріимный помѣщикъ сельца Махметовки. Передъ нимъ лежалъ предметъ безконечнаго изученія, разсадникъ хозяйственныхъ плановъ, невинная тема неистощимыхъ преній съ Прасковьей Ивановной. Супруга Матвѣя Кузьмича, какъ всѣ дамы-хозяйки, горячо ненавидѣла хозяйство по книжкѣ, агрономическія же газеты считала враньемъ, злой шуткой писателей, сатирой, дурачествомъ, вызовомъ къ раззорѣнію. Она съ торжественностью разсказывала какъ въ одной газетѣ, получаемой ея сосѣдомъ, совѣтовали удобрять ржаное поле пережжеными морскими раковинами и при посѣвѣ овса зарывать въ землю голландскія сельди, пересыпанныя голубинымъ пометомъ. Не беремся рѣшить на сколько была права Прасковья Ивановна, но мы сами своими глазами читали въ одномъ сочиненіи о томъ, что хорошо устроенныя тридцать душъ могутъ дать тридцать тысячъ годоваго дохода, если крестьяне, вмѣсто занятій полевыми работами, посвятятъ себя воспитанію каплуновъ. По странному устройству человѣческой натуры, именно такого-то рода совѣты и восхищали Матвѣя Кузьмича. Всякое утро являлся онъ къ чаю съ новымъ предметомъ для бесѣды, касаясь не одного только полевого хозяйства, но даже истребленія насѣкомыхъ, рощенія волосъ на головѣ и дѣланія помады. Онъ устроилъ лабораторію въ своемъ кабинетѣ, и постоянно дарилъ Варинькѣ издѣлія своего производства, какъ-то: одеколонъ, отъ котораго пахло грибами, розовое масло чорнаго цвѣта, красныя чернила, на другой день становившіеся бѣлыми, и тому подобные подарки, годные въ общежитіи. Задумываться онъ сталъ рѣже, и все пророчило Матвѣю Кузьмичу счастливѣйшую старость, полную дѣятельности, когда одно неожиданное событіе совершенно измѣнило ходъ дѣлъ и на долго нарушило миръ въ семействѣ Махметовыхъ.
II.
Осень близилась; Мушкинъ торопился отдѣлывать свою мызу, но не смотря на его усилія, домъ еще не былъ готовъ, и Варинькѣ еще нѣсколько мѣсяцевъ оставалось быть невѣстою. Молодые люди, повздыхавши немного, спокойно покорились своей участи и свѣтлая улыбка чаще прежняго стала озарять широкое лицо Матвѣя Кузьмича. Одинъ разъ, послѣ чаю, онъ сидѣлъ въ кругу своей семьи на балконѣ, громко читая статью о томъ, какъ хорошо родится пшеница на поляхъ, удобренныхъ раковой скорлупой, и Мушкинъ слушалъ чтеніе, слегка улыбаясь, а Прасковья Ивановна, съ досадой вертѣвшаяся на креслѣ, готовилась произнести громовой приговоръ надъ новой системой удобренія полей, когда въ сотнѣ шаговъ отъ балкона, на большой дорогѣ, раздались топотъ, стукъ, трескъ, энергическіе возгласы, брань и дробная болтовня дворовыхъ бабъ, мгновенно подоспѣвшихъ къ мѣсту катастрофы. Какого-то проѣзжаго вывалили въ канаву, ось его кибитки сломалась и кучеръ ушибъ себѣ ногу, повалившись съ козелъ.
Матвѣй Кузьмичъ и женихъ побѣжали къ мѣсту катастрофы; дамы, очень хорошо зная, что паденіе незнакомца въ канаву кончится прибытіемъ новаго гостя и долгой бесѣдою за полночь, поспѣшили заняться тоалетомъ и распорядиться на счетъ ужина. Предположенія ихъ оказались вполнѣ справедливыми, ибо Варинька зашпиливала что-то на платьѣ своей мамаши, когда Мушкинъ вошелъ къ нимъ въ комнату и сказалъ, что кавказскій офицеръ Асланъ-Махметовъ благодаритъ дамъ за участіе и по приглашенію Матвѣя Кузьмича, ночуетъ у нихъ въ домѣ, а бричку свою отправилъ ужъ на кузницу.
"Кавказскій офицеръ Асланъ-Махметовъ"! подумала Варинька, сердце ея забилось сильнѣе при воспоминаніи объ Аммалатъ Бекѣ, она взглянула на своего жениха и покраснѣла. Мушкинъ улыбнулся какъ-то странно. Ясно, что онъ ревнуетъ и сердится на бѣднаго гостя. Но какого рода человѣкъ Асланъ-Махметовъ? Горецъ въ косматой шапкѣ, или блѣдный, изящный, похожій на дѣвочку Печоринъ, у котораго подъ армейскою пуговицею бьется петербургское сердце? Однако, что же не является нашъ Аммалатъ Бекъ? Онъ, должно быть, не хочетъ явиться въ запыленномъ дорожномъ нарядѣ, это съ его стороны весьма любезно. Тутъ пошелъ Матвѣй Кузьмичъ подъ руку съ Аммалатъ Бекомъ и Варинькѣ сдѣлалось очень понятно, почему въ отвѣтъ на ея дѣвическій взглядъ женихъ улыбнулся.
Увы, обязанность правдиваго историка побуждаетъ насъ признаться, что наружность таинственнаго воина Асланъ-Махметова не имѣла въ себѣ ровно ничего привлекательнаго. О томъ какой чинъ носилъ гость и вообще былъ-ли онъ кавказскимъ офицеромъ, сказано будетъ въ свое время; а теперь мы можемъ только сообщить читателю, что проѣзжій, не взирая на свою коричневую черкесску съ патронами и кинжаломъ у пояса, ничѣмъ не отличался отъ восточныхъ продавцовъ, торгующихъ въ Петербургѣ чубуками, розовой водой и серебряными вещицами подъ чернетью, съ надписями "Кавказъ, такого-то года". Онъ казался толще Матвѣя Кузьмича, хотя и былъ перетянутъ въ рюмочку, нижняя часть груди, перетянутая крѣпкимъ ремнемъ, выпучивалась впередъ; вѣроятно отъ той же причины лицо господина Аслана сіяло красною краскою. Глаза новаго лица казались желтыми, а крючковатый носъ, свѣсившійся надъ усами, подернутъ синеватыми тонами. Однимъ словомъ, болѣе пестрой, косматой и нечесаной фигуры рѣдко создавало себѣ воображеніе человѣческое. Но глаза гостя блистали лукавствомъ и безцеремоннымъ удальствомъ; а манеры его отличались интересной развязностью, очевидно пріобрѣтенною въ Петербургѣ посреди благородныхъ упражненій кіемъ на разныхъ билліардахъ.
Гость сдѣлалъ дамамъ два короткихъ поклона, что называется saluts militaires, и остановился посреди комнаты, какъ будто сробѣвши и не говоря ни слова.
-- Рекомендую тебѣ, моя душа, сказалъ Матвѣй Кузьмичъ: -- нашего гостя и однофамильца, капитана Асланъ-Махметова.
-- А когда его вывалили въ канаву, шепнулъ Варинькѣ Мушкинъ: -- онъ назвалъ себя поручикомъ. Я думаю къ ужину у насъ явится по крайней мѣрѣ полковникъ!