-- Ну, а какъ у васъ, спросилъ Матвѣй Кузьмичъ, какимъ то волнующимъ голосомъ: -- иногда кавказскіе князья поселяются въ Россіи? Я слыхалъ, что въ старое время оттуда бывало много выходцевъ?
-- Какъ не быть -- были. Замѣчательно, что Асланъ Махметовъ никогда ничего не опровергалъ, а оттого бесѣда его была весьма усладительна.-- Россія -- хорошо. Въ Россіи весело, хлѣба много. У меня есть табуны, поле, вина много. Есть арбузы. Барановъ -- какъ песку. А у Касима два барана. Всего два, ей-Богу. Хоть князь, а два барана. Чѣмъ кормить? А есть такой князь, что одного барана нѣту. Опять же, князь на князя нападетъ. Отыметъ аулъ. Надо жить. Уйдетъ на чужую сторону. Опять же князь въ войскѣ служитъ. Жилъ въ Россіи. На русской женился. И твой отецъ, Максимъ Кузьмичъ, на русской женился. Русская дѣвушка -- что наши! Хорошо, вотъ и женился на русской. И у Касима отецъ на русской женился!
-- Пройдемся по саду, Варинька! на этомъ мѣстѣ сказалъ женихъ, которому крайне надоѣли лаконическія рѣчи гостя. Молодые люди ушли, а черезъ нѣсколько минутъ и Прасковья Ивановна, замѣтивши, что ни гость, ни хозяинъ не нуждаются въ ея присутствіи, ушла за "дѣтьми" какъ она выражалась.
Едва ушла хозяйка, какъ Матвѣй Кузьмичъ, до того времени скрывавшій свои чувства, подошелъ къ Аслану, пожалъ ему обѣ руки и вдругъ его обнялъ. Воинъ съ кинжаломъ, никогда не удивлявшійся ничему, не изумился и такой быстрой нѣжности, напротивъ того, отвѣтилъ на нее очень радушно, стукнулъ по животу помѣщика и поднесъ ему роговую табакерку, примолвивъ:-- "анука, Максимъ Петровичъ, понюхаемъ въ знакъ дружбы".-- "Нѣтъ, отвѣтилъ на это хозяинъ, это по вашему, но кавказски, а у насъ въ Россіи въ знакъ дружбы пьютъ, а не нюхаютъ. Хоть отцы мои и пришли съ Кавказа, а все-таки русская манера лучше будетъ. Пойдемъ въ кабинетъ, тамъ я тебя угощу наливкой".
Новые друзья ушли въ кабинетъ и горничная Танюша послана была къ хозяйкѣ за бутылкой смородиновки, которая и была отпущена не безъ шума со стороны Прасковьи Ивановны. До самого ужина хозяинъ и гость просидѣли въ кабинетѣ, говоря безъ умолку; нѣсколько разъ, Варинька изъ залы вслушиваясь въ голосъ родителя, говорила жениху и матери -- я еще никогда не слыхала, чтобъ папаша говорилъ такъ много! До слуха Прасковьи Ивановны поминутно доходили слова -- Эльбрусъ, Казбекъ, завалы, нукеры, станица, Махметъ-Аминь, Кибитъ-Магома, эфендій Камзаевъ, эфендій Абдаллаховъ,-- пуля въ бокъ -- шашкой по головѣ -- нагайкой по лошади. У Касима Махметова, само-собой разумѣется должны были уши горѣть въ этотъ вечеръ, такъ часто упоминалосъ его имя. Выпито было за здоровье Касима Махметова и вслѣдъ за тѣмъ послано за бутылкой рябиновки. Но Прасковья Ивановна рябиновки не дала, и велѣла сказать, что ужинъ давно на столѣ поданъ.
Какое перо можетъ описать физіономію Матвѣя Кузьмича въ ту минуту, какъ онъ вышелъ къ своему семейству, не выпуская изъ своихъ рукъ руки своего гостя? Глаза его горѣли, онъ былъ красенъ и дѣлалъ нетерпѣливыя движенія всѣмъ тѣломъ, не только бутылка наливки, но и дюжина бутылокъ не могли бы произвести подобнаго дѣйствія на отца Вариньки. И странное дѣло, онъ казался какъ-то особенно красивъ, привлекателенъ въ своемъ волненіи. Поэты при порывахъ вдохновенія и художники зй любимой картиной, должны носить на своихъ лицахъ нѣчто подобное выраженію, лежавшему на лицѣ Матвѣя Кузьмича во все продолженіе ужина. Но онъ говорилъ мало и только слушалъ говорливаго гостя. Зато когда Прасковья Ивановна встала и дала замѣтить Асланъ-Махметову, что для него приготовлена постель въ мезонинѣ, почтенный помѣщикъ перебилъ ее странною рѣчью: -- Ступай, ступай, матушка, въ свою спальню и не заботься о нашихъ постеляхъ, сказалъ онъ потрепавъ по плечу своего гостя.-- Мы люди восточные и нѣжиться не любимъ Былъ бы сѣнникъ, коверъ, подушка, и мы съ Асланомъ уляжемся рядкомъ, на славу!
Прасковья Ивановна ушла, сама не зная, сердиться ей или приходить въ изумленіе, но молодые люди, проводивши ее въ спальню, стали смѣяться такъ весело, что поступокъ Матвѣя Кузьмича представился ей невинной причудою. Цѣлую почти ночь проболтали новые друзья на сѣнникѣ, куря трубки и подвергая опасности всю мызу; походная фляга Аслана была вытребована изъ брички, выпита, долита и снова опорожнена. Думая о поведеніи Матвѣя Кузьмича въ эту темную, прохладную, милую ночь на душистомъ сѣнѣ, мы завидуемъ ему отъ всего сердца и признаемся въ томъ искренно, а вовсе не для красоты слога. Какое намъ дѣло до того, что Асланъ Махметовъ, по всей вѣроятности, не стоилъ особенной дружбы, что бесѣда его отличалась хвастовствомъ безпредѣльнымъ, что онъ не отличался опрятностью, и по собственному сознанію, спалъ никогда не снимая бешмета? Кто живалъ въ деревнѣ и скучалъ въ ней на подобіе Матвѣя Кузьмича, тотъ знаетъ что такое значитъ въ глуши человѣкъ вообще, новый человѣкъ, разговорчивый человѣкъ, со всѣмъ соглашающійся человѣкъ, человѣкъ способный по вашей прихоти бросить спальню для сѣнника и сладкій сонъ для болтовни? И трубка, и походная фляга съ такого рода гостемъ вовсе не то, что такое же скромное развлеченіе въ одиночку. Иногда яичница на воздухѣ вкуснѣе гатчинской форели и бесѣда съ проѣзжимъ, заглянувшимъ въ нашу глушь, слаще самой тонкой бесѣды съ несомнѣнными умницами. Кто не знаетъ этихъ истинъ, тотъ ничего не знаетъ въ жизни. Человѣку, никогда о нихъ не думавшему, надо или весь свой вѣкъ прожить на Большой Морской, никуда не выѣзжая изъ Петербурга, или повѣситься безъ оговорокъ, когда обстоятельства вынудятъ его, хотя на время, проститься съ столицей.
Ночь и все слѣдующее утро промелькнули для нашего почтеннаго помѣщика съ быстротой молніи. Уже бричка воинственнаго Аслана, совсѣмъ готовая подъѣхала къ воротамъ, а хозяинъ и его дорогой гость все еще сидѣли за чаемъ въ кабинетѣ Матвѣя Кузьмича. Даже съ женой и дочерью не успѣлъ поздороваться нашъ лѣнивый пріятель. До того ли ему было? Асланъ Махметовъ раскупоривши свой чемоданъ, показывалъ всѣ свои вещи, имѣвшія хоть сколько-нибудь кавказское происхожденіе; а часть изъ нихъ уступалъ Махметову-помѣщику за ту цѣну, въ какую онѣ ему самому обошлись.-- "Гляди сюда, Максимъ Кузьмичъ", говорилъ онъ.-- "Разверни этотъ бешметъ, другъ. Тебѣ нельзя ходить безъ бешмета. Вотъ черкесска новая. Разъ ее надѣвалъ. Въ день какъ рубились съ Шамилемъ. Локоть разорванъ -- это мюридъ шашкой ударилъ. Вотъ нагайка; тебѣ нельзя безъ нагайки. Положи нагайку. Вотъ папахъ. Твой братъ подарилъ. Кунакъ, Касимъ Махметовъ подарилъ. Увижу кунака, шапки не надо. Ѣду домой, нечего везти черкесску. Я бы тебѣ подарилъ, такъ ты не возьмешь. Деньги не мѣшаютъ, деньгамъ есть мѣсто. Съ Кавказа пришлю тебѣ пешкешь, ей Богу. Полный черкесскій нарядъ. Панцырь достану. Вотъ бурка. Вотъ башлыкъ. Тебѣ нельзя безъ башлыка. Это лучше фуражки. Я тебѣ башлыкъ подарю на память".
-- Нѣтъ, нѣтъ, Асланъ, съ чувствомъ говорилъ Матвѣй Кузьмичъ:-- я отъ тебя даромъ не возьму ничего, ты человѣкъ дорожный. Я радъ, что пригодился земляку и товарищу. И помѣщикъ, не помня себя отъ восхищенія, досталъ завѣтную свою шкатулку, и не торгуясь, пріобрѣлъ порядочную гору хлама, казавшагося ему драгоцѣннѣе драгоцѣнныхъ рѣдкостей и предметовъ искусства.
-- Лошади поданы: -- пропищала Танюша, горничная, взглянувши на восточнаго воина и почти вскрикнувши, потому-что гость при ея словахъ ухватился за свой кинжалъ.