-- Кузьма Матвѣичъ, сказалъ Асланъ, отстегнувъ крючокъ и снимая кинжалъ, такъ испугавшій дѣвушку:-- прощай Кузьма Матвѣичъ. Вотъ тебѣ память отъ моего кунака. Это отъ твоего друга. Спасибо тебѣ землякъ. Буду кланяться всѣмъ на Кавказѣ. Пріѣзжай скорѣй, безъ тебя, мы жить не станемъ. Бери кинжалъ. Нѣтъ цѣны этому кинжалу. Сто человѣкъ убилъ кинжаломъ. Видишь какіе зубцы. Базалай дѣлалъ. Въ сталь золото подливали. Помни Аслана-Махметова. Теперь ты мнѣ кунакъ. На жизнь -- на смерть. Меня убьютъ, моей головы не выдай. Тебя убьютъ -- буду мстить. Мы оружіемъ мѣнялись. И ты дай мнѣ на память. Вмѣсто кинжала. Первой кинжалъ на Кавказѣ. Жаль мнѣ его. Сто головъ убилъ кинжаломъ. Все для Максима Махметова. Все для Кузьмы Максимыча. Носи мой кинжалъ. Ты мой кунакъ. Съ тобой хоть на самаго шайтана. Шамиль дрянь. Мы его палкой по головѣ бить будемъ.
У Матвѣя Кузьмича не было въ домѣ никакого оружія. Мушкинъ, правда, привезъ съ собою ружье и уже былъ на охотѣ, но ружья своего, конечно, не отдастъ онъ ни за какія обѣщанія. Подумавъ немного, Матвѣй Кузьмичъ вынулъ серебряную табакерку, подаренную ему въ послѣдній день его ангела, Прасковьей Ивановной, и вручилъ ее своему гостю. Оба поцаловались со слезами на глазахъ. Намъ кажется, что этотъ обмѣнъ знаковъ памяти походилъ отчасти на извѣстный обмѣнъ оружія героевъ Иліады. Табакерка была изъ чистаго серебра и стоила денегъ, о достоинствѣ же кинжала трудно сказать что-нибудь положительное, хотя онъ и сдѣлался первымъ клейнодомъ, первымъ украшеніемъ въ кабинетѣ отца Вариньки.
Пыль поднялась по дорогѣ и дорогой гость умчался. Черезъ десять дней предстояло ему увидѣть снѣговый хребетъ Кавказскихъ горъ, мутный Терекъ между скалистыми берегами, цвѣтущую степь, затканную яркими цвѣтами, будто усѣянную искрами цвѣтныхъ огней, опять предстояло ему очутиться посреди удалого, храбраго, пламеннаго поселенія горныхъ странъ! Чего не пересмотритъ, чего не испытаетъ храбрый Асланъ Махметовъ въ эти десять дней, между тѣмъ какъ для Матвѣя Кузьмича и черезъ тридцать дней не произойдетъ ничего стоящаго вниманія. Тѣ же строенія будутъ видны изъ оконъ его кабинета, та же земледѣльческая книга будетъ валяться на письменномъ столѣ, тѣ же тощія яблони съ сѣрымъ листомъ станутъ рости въ саду, та же Танюша будетъ приходить въ кабинетъ по три раза въ день, пища одинаковымъ голосомъ: -- чай поданъ,-- обѣдъ готовъ,-- барыня зоветъ васъ ужинать! Съ такими мыслями въ головѣ вышелъ Матвѣй Кузьмичъ въ поле, тотчасъ же послѣ отъѣзда своего гостя. Пыль, поднятая бричкой Аслана, еще не улеглась по дорогѣ и видно еще было какъ походная повозка гостя двигалась по отдаленному косогору; подобно большой мухѣ Матвѣй Кузьмичъ взглянулъ на нее, грустно задумался и пошелъ къ рощѣ брать грибы, которыхъ на бѣду вовсе не нашлось. Чувства его волновавшія во время прогулки должны быть знакомы всякому сельскому жителю. Кто изъ насъ не провожалъ когда-либо пріятеля, на минуту внесшаго небольшое развлеченіе подъ тихую нашу кровлю, не слѣдилъ глазами за его исчезающимъ экипажемъ, и не дивился странности ощущеній своихъ въ это время? Дѣйствительно странныя ощущенія испытываетъ деревенскій житель въ день отъѣзда своего гостя! Какъ длинны кажутся часы, еще вчера проходившіе такъ быстро! Какъ холодно и пусто глядитъ окрестность, которою за нѣсколько часовъ назадъ восхищался вашъ посѣтитель! Боже мой, какою уныніе наводящею пеленою лежатъ эти ровныя, вспаханныя поля и другія ноля, на-лѣво, съ которыхъ только-что снятъ яровой хлѣбъ! Какъ все глухо и непривѣтливо въ старой рощѣ, сколько желтыхъ листьевъ навалилось за одинъ день, и какъ шелестятъ они подъ ногами. Садъ противенъ, прислуга бродитъ нехотя, яблоки валяются по дорожкамъ, бабы приходятъ на озеро съ какими-то грязными лоскутьями, намочивши ихъ, колотятъ колотушками, отъ которыхъ раздастся рѣзкій, однообразный стукъ по всему берегу! Солнце какъ-будто перестаетъ грѣть и съ наступленіемъ вечера, небо подергивается зеленоватыми тонами, признакомъ наступающихъ холодовъ. Ночью надо ждать мороза, а вы какъ-будто приготовились къ тому, что завтра всѣ цвѣты ваши померзнутъ, листы опадутъ всѣ, а сосѣдніе пригорки исчезнутъ подъ бѣлой скатертью снѣга, посреди которой сѣрыми волнами станетъ плескаться холодное, шумливое, печальное озеро!
III.
Со дня, ознаменованнаго посѣщеніемъ кавказскаго гостя, всѣ сельскіе проекты потеряли свою прелесть для Матвѣя Кузьмича. Напрасно извѣстный нашъ агрономъ фонъ-Габенихтсъ извѣщалъ помѣщиковъ, чтобъ они берегли солому, вмѣсто нея устилая скотные дворы стружками отъ распиленныхъ бревенъ и лоскутками писчей бумаги; напрасно знаменитый Моторыгинъ издалъ книгу о вывариваніи бульона изъ старыхъ сапоговъ, на случай голоднаго года, напрасно въ газетѣ, получаемой Махмотовымъ, совѣтовали предохранять картофель отъ болѣзни, обкуривая его по шести разъ въ сутки благовонною смолою: великія открытіи по хозяйственной части уже не занимали нашего героя. Газета валялась по недѣлямъ нераспечатанною, къ удовольствію Прасковьи Ивановны, но къ неудовольствію Варинькинаго жениха, заботливо взиравшаго на задумчивость будущаго своего тестя. Одинъ разъ Мушкинъ даже рѣшился представить видъ, что интересуется истинами, заключенными въ агрономическихъ книгахъ, но Матвѣй Кузьмичъ остановилъ его такими словами: -- "оставь всю эту дрянь. О нашей жалкой болотистой полосѣ нечего заботиться. Мы обижены природой, и у насъ ничего никогда не выростстъ, хоть ты себѣ лопни. Я бы могъ хозяйничать тамъ, гдѣ есть горы, плодоносныя степи, могучіе лѣса, щедрая растительность. У насъ арбузы растутъ въ парникахъ. Никогда не стану я заниматься хозяйствомъ въ этомъ дрянномъ краѣ. Можетъ быть я не правъ, можетъ быть во мнѣ говоритъ не ваша кровь. Довольно, впрочемъ, нечего толковать объ этомъ."
Однако же, бросивъ хозяйственныя изданія, Матвѣй Кузьмичъ не оставался безъ чтенія. Часть Варинькиной библіотеки поступила къ нему въ кабинетъ. Нужно-ли говорить какія то были сочиненія? Герой нашего времени, стихотворенія Лермонтова, весь Марлинскій; многочисленныя произведенія подражателей Марлинскаго и Лермонтова разлеглись на столѣ, на томъ самомъ столѣ, гдѣ съ давнихъ поръ не красовалось ни одной книги, за исключеніемъ сочиненій агронома фонъ-Габенихтса и его сверстниковъ. Съ чутьемъ, такъ знакомымъ всякому, кто когда-либо занимался своимъ любимымъ предметомъ, нашъ помѣщикъ повсюду открывалъ книги, гдѣ говорилось о Кавказѣ, гдѣ дѣйствовали шамхалы и джигиты, гдѣ лилась кровь ручьями и высился на алмазахъ инея, безлиственный вѣнецъ горъ Кавказскихъ. Яшка, кучеръ, безирсстанно привозилъ съ почты книги и брошюры, о которыхъ, навѣрное, не знаетъ ни одинъ библіографъ: стихотворенія мирзы Бекбулатова, "Досуги отставного юнкера въ виду ревущаго Терека", "Окровавленную тѣнь злодѣйки Тамары", "Прекрасную магометанку, умирающую на гробѣ русскаго офицера", романъ "Койхосро и Мара", поэму "Башлыкъ и кинжалъ", поэмы "Хаджи Шеретлукъ", "Хаджи-Ибрагимъ", "Хаджи-Искандеръ". Такъ какъ Матвѣй Кузьмичъ не былъ глупымъ человѣкомъ, и вкусъ его не извратился еще злоупотребленіемъ умственной пищи, то наслажденія, доставленныя ему первыми сочиненіями о Кавказѣ (изъ библіотеки дочери) могли назваться истинными, завидными наслажденіями. Передъ его воображеніемъ рисовались картины величественныя и уныло-грандіозныя; онъ будто слушалъ во время чтенія какую-то торжественную и грустную и душу манящую музыку. Передъ нимъ набѣгали волны Чернаго моря на синѣющую степь, объятую серебрянымъ вѣнцомъ Кавказа, желтые уступы дагестанскихъ скалъ, свѣшиваясь надъ пескомъ безплодной долины, сумрачно глядѣли на раненнаго юношу, которому, въ лихорадочномъ забытьѣ, грезился вечерній пиръ на сѣверѣ и сѣверныя красавицы, увѣнчанныя цвѣтами. Въ маленькихъ городахъ между горами, куда проникнуло европейское образованіе, по ночамъ сходились пестрые кружки больныхъ воиновъ и пріѣзжихъ гостей, явившихся лечиться водами; мирно и сладко текли ихъ бесѣды, оживленныя воспоминаніями о прошлыхъ битвахъ, прошлыхъ опасностяхъ и прошлыхъ привязанностяхъ. Впечатлѣнія Матвѣя Кузьмича казались хороши, пока онѣ навѣвались разсказами поэтовъ истинныхъ, но что сталось съ бѣднымъ поклонникомъ Кавказа, когда на арену вышли второстепенные герои и второстепенные разскащики -- поэтъ Бекбулатовъ, романистъ Айбулатовъ, туристъ Булатовъ, черкешенки, умирающія отъ любви и наибы каждый день срубающіе по нѣскольку головъ! Все смѣшалось и стало кружиться въ какомъ-то сумасшедшемъ танцѣ; горы сдѣлались окровавленными великанами, Терекъ заревѣлъ человѣческимъ голосомъ, молодые джигиты стали ревѣть какъ Терекъ. Гассанъ-Ханы и Искандеръ-Беки принялись пырять другъ друга кинжалами, лошади стали извергать огонь изъ ноздрей, скалы потрясались и кровь текла водопадомъ! Голова болѣе смирнаго чудака могла бы повернуться отъ подобныхъ чудесъ; а Матвѣй Кузьмичъ уже пересталъ считать себя смирнымъ человѣкомъ и даже началъ презирать смирныхъ людей. "Удивляюсь тебѣ, Варинька", сталъ говорить онъ неоднократно, какъ это ты тихо говоришь съ женихомъ, и что за кисельная любовь у васъ обоихъ. Такъ-ли любятъ женщины горныхъ странъ, съ огнемъ въ жилахъ, съ кипящей смолой въ черныхъ глазахъ, съ маленькимъ кривымъ кинжаломъ у пояса? Асланъ-Махметовъ обѣщался прислать мнѣ женскій кинжалъ, и я его тебѣ подарю. Я удивляюсь тебѣ, я не узнаю въ тебѣ нашей крови!" Гораздо сильнѣе выразился нашъ помѣщикъ передъ горничной Танюшей, какъ-то надоѣвшей ему безпрестаннымъ извѣщеніемъ о томъ, что обѣдъ поданъ. "Не надоѣдай мнѣ дѣвчонка", крикнулъ Матвѣй Кузьмичъ, никогда еще до тѣхъ поръ онъ не кричалъ на прислугу, "не смѣй впередъ приходить въ кабинетъ безъ позволенія, слышишь ты. Во мнѣ кавказская кровь, и я не всегда могу за себя ручаться. Бѣги вонъ, пока бѣды не случилось!" и онъ грозно обратилъ глаза на кинжалъ, висѣвшій около стола надъ диваномъ. Танюша, какъ и слѣдовало ожидать, убѣжала съ трепетомъ.
Съ женой своею, Матвѣй Кузьмичъ былъ молчаливъ, сухъ, скроменъ, но тѣмъ не менѣе странные слухи стали доходить до ушей Прасковьи Ивановны. Староста сообщилъ ей, какъ баринъ, никогда не встававшій рано, пришолъ на гумно чуть свѣтъ, съ арапникомъ и въ смѣшной шапкѣ клиномъ, сталъ щолкать плетью такъ, что навелъ на всѣхъ страхъ; во время молотьбы говорилъ что-то о Кавказѣ, и собирался туда ѣхать, потому-что здѣшній народъ не мужчины, а глупыя, трусливыя бабы. Въ другой разъ онъ пришелъ на конюшню съ ножикомъ, перебранилъ кучера и конюха, вынулъ ножикъ и сказалъ: "вы меня не знаете, меня сердить не здорово, во мнѣ татарская кровь и я вамъ всѣмъ брюхо разрѣжу." Также пришелъ Матвѣй Кузьмичъ къ Федоту-портному, шившему сюртуки для людей, пересмотрѣлъ его работу, бросилъ ему какой-то рыжій балахонъ и велѣлъ все платье передѣлать на этотъ ладъ. Портной Федотъ, съ честолюбіемъ, свойственнымъ портняжному артисту, уклонился отъ такого приказа, но баринъ опять взялъ ножикъ и запугалъ Федотку до полу-смерти. Слушая все это Прасковья Ивановна стала собираться намылить своему супругу голову, но пріѣхали какіе-то гости, и при гостяхъ шумѣть было нечего. Короче сказать, весь домъ, вся усадьба уже трепетала передъ своимъ когда-то тихимъ обладателемъ, а ни Прасковья Ивановна, ни Варинька еще не подозрѣвали никакой особенной перемѣны въ Матвѣѣ Кузьмичѣ. Женихъ былъ дальновиднѣе, но и онъ считалъ все это дѣло за невинную причуду, которая пройдетъ, какъ прошла страсть къ испанскимъ дѣламъ и твореніямъ изобрѣтательнаго агронома Габсинхтса.
Прошло около мѣсяца со дня отъѣзда Аслана-Махметова, и для всего будиловкаго уѣзда наступилъ торжественный день 17-го сентября,-- день, съ незапамятныхъ временъ ознаменованный ярмаркою, верстахъ въ десяти отъ Махметовки, общимъ богомольемъ, съѣздомъ окрестныхъ помѣщиковъ, обѣдами на чистомъ воздухѣ въ весьма красивомъ мѣстоположеніи, пикниками и веселостями всякого рода. Въ краѣ, гдѣ проживалъ Матвѣй Кузьмичъ, сентябрь всегда бываетъ лучше августа, а потому осеннее сентябрское гулянье удавалось лучше многихъ лѣтнихъ. Прасковья Ивановна, съ Варинькой и женихомъ дѣвушки, уѣхала къ мѣсту богомолья еще за сутки, чтобъ тамъ отдохнуть, отстоять раннюю обѣдню и припасти должный запасъ для гостей. Такъ какъ богомолье и ярмарка происходили на ея землѣ,-- Прасковья Ивановна долгомъ считала на этотъ день быть общей хозяйкой. Съ барыней и дѣтьми уѣхалъ весь почти домъ: и Яшка-кучеръ, и поваръ, и Танюша; при Матвѣѣ же Кузьмичѣ, желавшемъ явиться на мѣсто только къ завтраку, оставлены были одинъ конюхъ и кривая ключница. Не стѣсняясь своимъ одиночествомъ, нашъ герой провелъ вечеръ въ большихъ хлопотахъ, раза три запирался въ кабинетъ, бѣгалъ по дому, глядѣлся въ зеркала и заснулъ очень поздно, приказавши, чтобъ по утру къ двѣнадцати часамъ готовы были дрожки.
На ярмарку съѣхалось много сосѣдей, съ съѣстными припасами и прислугою; всѣхъ ихъ взяла въ свое распоряженіе дѣятельная Прасковья Ивановна. Обѣдня и крестный ходъ кончились; народъ сталъ завтракать и покупать разные товары, и вся компанія помѣщиковъ помѣстилась на гранѣ, ожидая закуски, а Матвѣя Кузьмича все еще не было. Полюбовавшись нѣсколько времени на пеструю толпу народа и на бабъ въ повязкахъ самого яркаго цвѣта, гости начали завтракать. Мужчины не безъ удовольствія проглотили по рюмкѣ водки; дамы стали хлопотать около окороковъ, телятины и пироговъ съ курицей; дѣвицы никогда не ощущающія голода при постороннихъ, чинно смотрѣли на картинную мѣстность и на часовню подъ обрывомъ горы; однимъ словомъ, все шло своимъ порядкомъ, какъ вдругъ всѣ богомольцы-крестьяне заколыхались, столпились въ кучки и побѣжали толпами къ большой дорогѣ, имѣя передъ своими колоннами мальчишекъ и дѣвчонокъ, въ видѣ застрѣльщиковъ. Скоро на дорогѣ показался и предметъ общаго изумленія: дрожки Матвѣя Кузьмича, и самъ степенный родитель Вариньки, бодро сидѣвшій на дрожкахъ, имѣя на себѣ красные сапоги, панталоны съ серебрянымъ галуномъ, желтый бешметъ, коричневую черкесску съ патронами, кинжалъ у пояса, бѣлую папаху на головѣ, башлыкъ на шапкѣ, нагайку въ рукѣ и по-верхъ всего наряда косматую бурку, которая не ложилась складками, но сидѣла на помѣщикѣ какъ деревянный футляръ. "Если ее поставить на землю," говорилъ Асланъ продавая бурку, "она сама будетъ стоять. Руби ее шашкой какъ дерево. Бурка не повалится".
Въ такомъ изумительномъ видѣ предсталъ Матвѣй Кузьмичъ передъ собраніе ближайшихъ своихъ сосѣдей, обомлѣвшихъ отъ изумленія. Онъ и самъ сконфузился, видя эффектъ, имъ произведенный. Всѣ жители предались одной, весьма извинительной на этотъ разъ мысли: "болѣнъ Матвѣй Кузьмичъ, повредился Матвѣй Кузьмичъ" думали всѣ, обративъ оторопѣлые глаза на оторопѣлую Прасковью Ивановну. Однако Матвѣй Кузьмичъ, не выражая никакихъ опасныхъ признаковъ, постоялъ немного, подошелъ къ дамамъ, назвалъ каждую по имени и отчеству, поздоровался съ мужчинами, поцаловалъ Вариньку, похвалилъ погоду и налилъ себѣ водки. Варинька, страдая и за отца и за мать, думала было хоть сколько нибудь оправдать своего папашу, сказавши кому-то изъ гостей, что Матвѣй Кузьмичъ часто простуживается, вслѣдствіе чего докторъ Ѳома Иванычъ велитъ ему кутаться потеплѣе.