-- Вздоръ, Варя, перебилъ ее Матвѣй Кузьмичъ: -- это она говоритъ пустяки, продолжалъ онъ, обращаясь ко всей компаніи.-- Дѣвушка кавказской крови не должна извиняться за то, что ея отецъ одѣвается какъ его отцы одѣвались. Глядите сюда, господа, вотъ это бешметъ, это черкесска, это ремень, а это папаха. Чѣмъ неудобенъ этотъ нарядъ? чего вы, дурачье, глазѣете? тутъ онъ прикрикнулъ на ребятишекъ, подбиравшихся къ нему со всѣхъ сторонъ: -- отчего и всѣмъ намъ не ходить въ такомъ уборѣ? Еще Грибоѣдовъ, тоже нашъ кавказскій писатель, смѣялся надъ фракомъ. Пока я живъ, я не надѣну другой одежды. Въ этой одеждѣ, Варя, твои дѣды рубились на славу. Возьми башлыкъ, повѣсь его туда на сучокъ. А день то у насъ, господа, стоитъ лучше лѣтняго!
Видя, что нашъ помѣщикъ говоритъ складно и никого не собирается пырять кинжаломъ, гости успокоились; а къ концу завтрака и позабыли бы о нарядѣ Матвѣя Кузьмича, если бы онъ самъ по-минутно не говорилъ какъ о своемъ нарядѣ, такъ и о своемъ восточномъ происхожденіи. Въ помѣшательствѣ его никакъ нельзя было заподозрить, а между-тѣмъ, рѣчи его совершенно отклонялись отъ законовъ здраваго смысла. Матвѣй Кузьмичъ, такъ недавно лѣнившійся говорить въ большой компаніи и только съ доброй улыбкой выслушивавшій шуточки сосѣдей надъ своими любимыми, агрономическими книгами, вдругъ сдѣлался болтливымъ человѣкомъ и придирчивымъ спорщикомъ. Кто-то при немъ похвалилъ обрывъ около часовни и озеро и весь видь, которымъ онъ еще прошлаго года восхищался,-- но Матвѣй Кузьмичъ вдругъ обратился къ хвалителю съ обиднымъ смѣхомъ.-- Эти горы хороши для васъ,-- сказалъ онъ, подтягивая поясъ: -- для нашихъ будиловцевъ, готовыхъ считать всякій гвырекъ за гору! Поглядѣли бы вы на Крестовую гору, да на Эльбрусъ, стоящій особнякомъ отъ всего хребта кавказскаго. На нихъ снѣгъ никогда не таетъ; это горы, это наши родныя горы, а не будиловскіе курганчики. Черезъ пять минутъ рѣчь зашла о пирогѣ съ курицей, на этотъ разъ отмѣнно вкусно приготовленномъ -- "это бабья пища, сказалъ Матвѣй Кузьмичъ.-- На будущій годъ, если не уѣду къ себѣ домой, приглашаю васъ на завтракъ въ чисто-кавказскомъ вкусѣ. Ничего кромѣ шашлыка. Цѣлаго барана зажарятъ и сложатъ такъ, что чуть вы его тронете пальцомъ, онъ разсыплется на мелкіе, тоненькіе кусочки. Такое жареное надо ѣсть мужчинамъ, пусть дамы кушаютъ пироги съ курицей". Вслѣдъ за тѣмъ, Матвѣй Кузьмичъ прикрикнулъ на какого-то наянливаго слѣпца, затянувшаго Лазаря возлѣ самого стола, и посовѣтовалъ ему бѣжать сломя голову, ибо тотъ, у кого кавказская кровь, не повторяетъ своихъ приказаній дважды. Все это начало надоѣдать сосѣдямъ и одинъ изъ нихъ, веселый старикъ, преемникъ Матвѣя Кузьмича по судейской должности, началъ подтрунивать надъ помѣщикомъ Махметовки, называя его русскимъ черкесомъ и особенно потѣшаясь надъ его папахой съ невѣроятно мохнатымъ бѣлымъ мѣхомъ.
Но едва услышалъ Матвѣй Кузьмичъ, что его головной уборъ, да и весь нарядъ возбуждаетъ однѣ шутки, какъ глаза его разгорѣлись гнѣвомъ и онъ сердито взглянулъ на судью-сосѣда.-- Полно, Иванъ Васильичъ, сказалъ онъ отрывисто, на манеръ рѣчей Аслана-Махметова: -- эй полно, худо будетъ. Не держись за бритву голой рукой. Не смѣйся надъ одеждой, въ которой мои предки ходили. Кавказская кровь не чета твоей холодной крови! Не ровенъ часъ, я не всегда могу удержаться. Отдай сюда башлыкъ, отдай башлыкъ, отдай, не то худо будетъ!
Но судья не принадлежалъ къ лицамъ робкаго десятка -- это онъ, закололъ себѣ фалды сюртука булавками и безстрашно явился на балъ къ нахалу Парховскому, требовавшему, чтобы ни одинъ сосѣдъ не смѣлъ являться въ сюртукѣ среди его чертоговъ. Въ отвѣтъ на крики Махметова, веселый Иванъ Васильичъ снялъ съ сука башлыкъ, висѣвшій за Варинькой, насыпалъ въ него мелкихъ яблоковъ, и сталъ подносить яблоки дамамъ, комически улыбаясь.
-- Прочь, оставь мой башлыкъ! раздирающимъ голосомъ возопилъ Матвѣй Кузьмичъ:-- я тебѣ покажу какая во мнѣ кровь! и выхвативъ изъ ноженъ кинжалъ, сильно намазанный саломъ, кинулся на Ивана Васильича. Дамы отчаянно вскрикнули.
Но судья Иванъ Васильичъ слишкомъ хорошо зналъ человѣческую натуру и слишкомъ давно былъ знакомъ съ своимъ предмѣстникомъ, для того, чтобы испугаться.-- А ну-ка, ну-ка, сказалъ онъ, вставая съ своего мѣста и со смѣхомъ подвигаясь на встрѣчу грозному джигиту,-- а ну-ка, русскій черкесъ, покажи-ка намъ свою удаль! Что размахиваешь кинжаломъ? иди-ка ближе, покажи какая у тебя тамъ магометанская кровь?
Ничего ужаснѣе и придумать бы не могъ злѣйшій гонитель бѣднаго Махметова. Видя, что всѣ его угрозы производятъ одно посмѣяніе, Матвѣй Кузьмичъ кинулся впередъ, поднялъ кинжалъ, приставилъ его къ сердцу Ивана Васильича и вмигъ опять вложилъ въ ножны орудіе убійства!-- Боже мой! сказалъ онъ, тяжело переводя духъ и перекрестившись: -- Боже мой! до какого дѣла чуть не довела меня моя бѣшеная вспыльчивость. Едва я не убилъ стараго своего друга -- и гдѣ же? и въ какой день? Иванъ Васильичъ, благодари небо, что я опомнился. Разсудокъ остановилъ меня на краю преступленія. Я чувствую, какъ еще много огненной кавказской крови въ моихъ жилахъ!
-- Никакой кавказской крови нѣтъ въ твоихъ жилахъ, спокойно возразилъ безжалостный Иванъ Васильичъ: -- и откуда взялась у тебя кавказская кровь, которой ты прожужжалъ намъ уши? Батюшка твой родился въ будиловскомъ уѣздѣ и служилъ исправникомъ двадцать лѣтъ, дѣдушку твоего, секундъ-маіора, еще всѣ старики хорошо помнятъ, бабка твоя и матушка никуда дальше Москвы не ѣздили, изъ какихъ хозяйственныхъ книгъ набрался ты своей черкесской крови?
-- Нѣтъ, этого слишкомъ много, возопилъ Матвѣй Кузьмичъ, хватаясь за свой головной уборъ и набрасывая бурку на плечи: -- я не могу выносить такихъ оскорбленій, я способенъ совершить ужасное и кровавое дѣло! Я не останусь тамъ, гдѣ меня оскорбляютъ и поносятъ. Я могу сдѣлать бѣду, о которой наши дѣти станутъ разсказывать съ ужасомъ. Демонъ искушаетъ меня на убійство. Мой кинжалъ просится изъ ноженъ. Нѣтъ, нѣтъ,-- далѣе отъ грѣха, далѣе отъ моихъ оскорбителей. Кузьма, подавай дрожки! И Матвѣй Кузьмичъ ускакалъ, поразивъ все собраніе двумя пепелящими взглядами. Народъ далъ ему дорогу не безъ трепета и ребятишки бѣжали за его дрожками съ полверсты, покуда онъ не замахнулся на нихъ нагайкою. Дома онъ заперся и не велѣлъ пускать къ себѣ никого. Прасковья Ивановна, вернувшись съ богомолья, постучалась въ двери кабинета съ гнѣвнымъ увѣщаніемъ и приказаніемъ отворить немедленно; Матвѣй Кузьмичъ точно отворилъ двери, но вышелъ къ женѣ съ самымъ грознымъ видомъ и словами этому виду соотвѣтствующими.-- Прочь, сказалъ онъ женѣ между прочимъ: -- оставь меня въ покоѣ, чтобъ бѣды не вышло. Мнѣ противны бабы, мнѣ гадокъ этотъ край, а увѣщанія твои мнѣ давно надоѣли. Убирайся пить свою мяту и мазаться свинымъ саломъ. Довольно я потакалъ твоимъ дурачествамъ. Я мужчина, ты баба. Сиди въ своей комнатѣ. Бабѣ незачѣмъ ходить въ кабинетъ къ мужу. На моей родинѣ вашу братью запираютъ на крюкъ. Убирайся къ себѣ и пошли сюда Мушкина. Мнѣ надо говорить съ нимъ о дѣлѣ. Чего же ты стоишь, пошла! И Матвѣй Кузьмичъ, весьма непочтительно взявъ свою супругу за плечи, повернулъ ее очень ловко, провелъ до двери и вытолкнулъ за дверь, стараясь, однако, не толкаться слишкомъ сильно.
Все мужество когда-то доброй и повелительной Прасковьи Ивановны разсыпалось въ прахъ. Она, впрочемъ, никогда не была мужественна и забрала всю власть въ домѣ только потому, что Матвѣй Кузьмичъ, до тѣхъ-поръ, былъ еще менѣе мужественъ. Настоящее призваніе Варинькиной мамаши состояло скорѣе въ томъ, чтобъ считать себя страдалицей, проливать слезы, жаловаться на болѣзни, и какъ можно чаще говорить о смерти. При первомъ азартномъ поступкѣ мужа, она лишилась всей своей энергіи и предалась тоскѣ съ тѣмъ сладострастіемъ горя, безъ котораго большинство женщинъ существовать не можетъ. Передъ ней открылся истинно дамскій міръ, столь дорогой престарѣлымъ дѣвамъ и хворымъ помѣщицамъ -- міръ унынія, проливанія слезъ, унылаго воркованія, жалобъ на грубыхъ мужчинъ, гофманскихъ капель, кислыхъ улыбокъ и страдальческихъ монологовъ. Къ Прасковьѣ Ивановнѣ даже безъ труда привилась мысль о томъ, что Матвѣй Кузьмичъ точно -- ничто иное, какъ грубый, кровожадный, гордый кавказецъ, связанный съ нею на вѣки ея злой судьбиной. Обливаясь слезами, она вошла въ залу, гдѣ Варинька бесѣдовала съ своимъ женихомъ и сказала, принявъ совершенно убитый видъ: -- Петръ Алексѣичъ, идите къ мужу. Умоляйте его, смягчите его жестокость. Онъ хочетъ крови Ивана Васильича, онъ зоветъ васъ вѣрно за тѣмъ, чтобъ передать ему вызовъ.