-- Никакой жертвы я тутъ не вижу, простодушно сказала дѣвушка. Значитъ, когда я буду нездорова и ты станешь сидѣть у моей постели, это надо считать жертвою? Оно еще не такъ тяжело проѣхать нѣсколько сотъ верстъ и пожить нѣсколько дней въ красивой сторонѣ, о которой такъ много пишутъ. По экстрапочтѣ письма ходятъ очень скоро. Ты останешься съ мамашей, поселишься здѣсь и будешь заботиться, чтобъ она не соскучилась.
Должно быть перспектива долгихъ осеннихъ дней наединѣ съ Прасковьей Ивановной мало улыбалась Петру Алексѣичу, ибо невольная, но наикислѣйшая гримаса выразилась на его оживленномъ лицѣ. Должно быть въ этотъ день положительному помѣщику суждено было оказаться совершеннымъ фофэномъ передъ дѣвушкой, никогда не ѣздившей далѣе уѣзднаго города Будилова и изо всѣхъ отраслей человѣческаго познанія, основательно изучившей только науку -- солить огурцы и варить варенье изъ черной смородины.
-- Ахъ, ахъ, другъ мой, сказала Варинька, улыбнувшись сквозь слезы: -- такъ вотъ твоя готовность за меня бороться и трудиться! Какихъ же трудовъ ты хотѣлъ бы, если нѣсколько дней около мамаши тебя пугаютъ? Тебѣ тошно ухаживать за старушкой и одинокой зимней жизни ты выдержать не въ силахъ! Должно быть ты много читалъ романовъ, мой другъ. Какой борьбы и какого труда тебѣ хочется? Я не большая красавица, похищать меня никто не станетъ, сражаться съ тобой за меня никто не подумаетъ. Отъ большихъ бѣдъ спасать меня не придется, а въ небольшой бѣдѣ ты мнѣ и пособить не хочешь!..
-- Варинька, съ восторгомъ произнесъ Мушкинъ, разцѣловавши свою невѣсту и какъ будто бы силясь на нее наглядѣться достаточно:-- дѣлай какъ знаешь, распоряжайся всѣмъ, я у тебя въ слѣпомъ повиновеніи и повинуюсь радостно. Ступай скорѣе къ Матвѣю Кузьмичу, поговори съ нимъ такъ, какъ ты говорила со мною. Для меня сегодняшняя гроза не безъ радости и не безъ большой радости. Богъ съ тобой, душа моя, ты умнѣй всѣхъ насъ и Богъ наградитъ тебя за это. Сказавши это, Петръ Алексѣичъ проводилъ дѣвушку до кабинета, а самъ устремился ухаживать за Прасковьей Ивановной. Дикими и неловкими казались ему сперва эти хлопоты, увѣренія, разувѣренія, наливанія капель, подаваніе платковъ, выслушиваніе плаксивой рѣчи, но недавній разговоръ вдохнулъ должную энергію въ молодого человѣка. Онъ передалъ старухѣ всѣ слова ея дочери, на всякій случай подготовилъ ее къ предполагаемому отъѣзду ея съ Матвѣемъ Кузьмичемъ, посовѣтовалъ надѣяться на всемогущее время и милость Божію. Прасковья Ивановна принадлежала къ числу дамъ стараго вѣка, для которыхъ не существовало географическихъ свѣдѣній, и которыя, проживая всю жизнь въ извѣстной губерніи, часто не знали названія своего губернскаго города. По ея идеямъ, Кавказъ находился непремѣнно за двумя морями и за десять тысячъ верстъ по меньшой мѣрѣ -- узнавши настоящее разстояніе и услышавъ, что почта доходитъ туда въ самое малое число дней, она сперва не повѣрила Мушкину, а потомъ почти что успокоилась духомъ. Въ воображеніи ея горе, до того казавшееся такъ громаднымъ, чуть-чуть не перестало казаться горемъ. Больше всего, однако же, она возлагала надежды на Вариньку, и съ нетерпѣніемъ ждала добрыхъ вѣстей изъ ея устъ.
Къ сожалѣнію, однако же, дѣвушка вернулась поздно и не совсѣмъ съ добрыми вѣстями. Твердо и торжественно рѣшился ѣхать Матвѣй Кузьмичъ на родину своихъ предковъ, однако же, сознавая необходимость приличія, объявилъ, что ѣдетъ лишь на четыре мѣсяца, имѣя необходимость пользоваться минеральными водами. Едва дочь изъявила желаніе ѣхать съ нимъ, онъ заключилъ ее въ объятія, и далъ ей, по первому ея требованію, слово пробыть на родинѣ только до хорошаго зимняго пути. Оттого онъ велѣлъ ей торопиться и кончить сборы какъ нельзя быстрѣе. О Мушкинѣ Матвѣй Кузьмичъ не хотѣлъ и слышать, но узнавъ, что онъ намѣренъ заботиться о Прасковьѣ Ивановнѣ, выразился такъ: -- Это благородно, это достойно добраго сосѣда, пускай онъ останется и насъ проводитъ. А думать тебѣ о немъ, Варинька, и не стоитъ. Что бы ты думала, онъ сказалъ мнѣ, когда я объявилъ ему на отрѣзъ: -- Варя васъ любить не можетъ! Ты думаешь онъ кинулся на меня съ кинжаломъ, осыпалъ меня проклятіями, схватилъ меня за горло? Ты думаешь онъ поклялся мнѣ вѣчнымъ мщеніемъ? Ни чуть не бывало, онъ посовѣтовалъ отложить дѣло до утра! Вотъ что значитъ сѣверная кровь, мой ангелъ. Выдержалъ ли бы я, и въ мои лѣта, что нибудь подобное отказу? Клянусь моими родными горами, я выкупался бы въ крови, хотя бы въ крови отца любимой дѣвушки! На Кавказѣ мы и не то увидимъ. Тамъ узнаешь ты что такое восточная кровь! Но я тебя довольно знаю, Варинька, ты всѣмъ сердцемъ презираешь этого ледяного, жалкаго сѣвернаго человѣка!
Что оставалось говорить бѣдной дѣвушкѣ послѣ такихъ выраженій?
Грустно прошли слѣдующіе два дня, до отъѣзда Матвѣя Кузьмича, конечно сельцо Махметовка не видѣло такихъ печальныхъ дней съ самого своего основанія. Баринъ свихнулъ съ-ума, и барышню везетъ къ татарамъ; говорила между собой дворня, отъ которой никогда ничего но скроешь. Прасковья Ивановна укладывала вещи мужа и рыдала, Варинька укладывала свои пожитки и была блѣдна, Матвѣй Кузьмичъ гоголемъ бродилъ по мызѣ, но и у него щемило сердце, Петръ Алексѣичъ охотно желалъ бы провалиться сквозь землю и просидѣть подъ землей до возвращенія Вариньки. Всѣмъ было тоскливо, неловко, совѣстно и грустно. Новый витязь Кавказа становился съ каждымъ часомъ упрямѣе въ своихъ восточныхъ причудахъ. Щадя и себя и людей дорогихъ сердцу, Варинька торопила отъѣздъ, днемъ выбивалась изъ силъ и по ночамъ тихо плакала. Наконецъ тарантасъ былъ запряженъ и вещи уложены. Филимонъ и Бавкида Будиловскаго уѣзда простились съ плачемъ. Ни Варинька, ни Петръ Алексѣичъ не смѣли плакать, но были блѣдны, а послѣдній сверхъ того былъ жолтъ. Въ девятомъ часу утра, въ началѣ августа мѣсяца, тарантасъ тронулся. собаки залаяли, бросаясь на лошадей, дворовые бѣлоголовые ребятишки побѣжали за тарантасомъ. Варинька послала послѣдній поклонъ матери съ Петромъ Алексѣичемъ, и киммерійская скука распростерлась надъ мирною усадьбою Махметовыхъ.
V.
Было свѣтлое, блистательно-свѣтлое утро первой осени, когда нашъ чудакъ Матвѣй Кузьмичъ Махметовъ, окончивши главную часть своего путешествія, добравшись до всѣмъ извѣстнаго города Пятигорска, выспавшись и оставивши отдыхать измученную Вариньку, очутился подъ лѣвою аркою Елисаветинской галлереи на склонѣ Машука -- галлереи, съ которой открывается такъ-называемый видъ на кавказскія горы. Не считая даже кавказскихъ снѣговыхъ горъ, вся картина и направо и налѣво, и спереди и позади галлереи могла назваться истинно восхитительною, особенно для человѣка еще къ ней не приглядѣвшагося. Чистый городокъ, съ его бульваромъ и бѣлыми домиками, раскидывался передъ нашимъ путникомъ какъ планъ, отлично нарисованный. За городомъ тянулись съ одной стороны зеленыя коническія возвышенности, съ другой -- степь, пересѣченная холмами, изъ-за которыхъ въ свою очередь поднимались гордой твердыней цѣлая цѣпь горъ, покрытыхъ вѣчными снѣгами. Далеко отъ этой цѣпи, вправо особнякомъ, одинокій и несравненный высился исполинъ Эльбрусъ, будто прикрытый колпакомъ изъ бѣлоснѣжнаго моаре съ золотистымъ отливомъ. По обѣ стороны стройной галлереи, возлѣ которой пріютился нашъ пріятель, раскидывались каменистыя отрасли горы Машука, освѣженныя росою, покрытыя мелкимъ разчищеннымъ лѣсомъ, насаженными липами и виноградными аллеями. Тутъ были многія черты кавказской природы въ маломъ видѣ: и скалы обозженные солнцемъ, и лощины заросшія лѣсомъ, и безлѣсные склоны возвышенностей, и пещеры и даже горные ключи. Свѣжая прелесть самого утра не можетъ быть передана никакимъ словомъ; на небѣ переливались яхонтовые тоны, отдаленныя строенія казались близки глазу, живительный горный воздухъ чуть-чуть напоенный испареніями горячихъ сѣрныхъ источниковъ, казалось могъ воскресить умирающаго человѣка. Какою-то торжественною и важной пустотой поражали мѣста за нѣсколько недѣль назадъ оживленные стаями больныхъ и вереницами веселящихся дамъ -- эта пустота не имѣла въ себѣ ничего тяготящаго душу. Казалось еще по фигурнымъ галлереямъ не успѣли завянуть цвѣты, украшавшіе ихъ во время баловъ; казалось по аллеямъ еще мелькали счастливыя пары и отдавалось эхо духовой музыки. Тюфяки еще не были убраны съ дивановъ, стаканы еще стояли около колодцевъ, изрѣдка между дубами брелъ какой нибудь раненый офицеръ, неожиданно попавшій на курсъ, или заѣзжій игрокъ, котораго ощипали въ пухъ и принудили зажиться на водахъ до поправленія карманныхъ обстоятельствъ. Еслибъ любители водяныхъ сезоновъ знали до какой степени отраденъ и привлекателенъ Пятигорскъ осенью, какъ великолѣпно дѣйствуютъ эти успокоительные дни на нервы, раздраженные леченіемъ или излишествомъ веселостей, можетъ быть многіе изъ нихъ не торопились бы возвращаться въ Россію, и переждавъ мучительный августъ съ его зноемъ, гдѣ нибудь въ свѣжемъ мѣстѣ, съ наслажденіемъ провели бы на горячихъ водахъ начало осени, всегда безподобной и всегда спасительной для здоровья.
Но нашъ русскій черкесъ, то есть помѣщикъ Махметовъ, не совсѣмъ былъ способенъ наслаждаться прелестью утра подъ арками Елисаветинской галлереи. Года не позволяли ему предаваться поэтическимъ ощущеніямъ при видѣ опустѣлыхъ бальныхъ залъ, дамскихъ купаленъ, раскрытыхъ настежь и павильоновъ надъ ущельемъ, гдѣ на скамьяхъ написано такъ много женскихъ именъ, и гдѣ кажется еще слышится одинокому страннику, посреди пустоты "влюбленный шопотъ, поцѣлуевъ сладкій звукъ, и прерывающійся ропотъ послѣдней робости!" Обо всемъ этомъ не могъ думать Матвѣй Кузьмичъ. Ему было горько видѣть Кавказъ, его особенный, собственный, изъ раздирающихъ душу книгъ почерпнутый Кавказъ -- въ такомъ улыбающемся, чинномъ, спокойномъ, образованномъ видѣ. Гдѣ же наконецъ, думалъ онъ, всѣ эти великолѣпные ужасы, которые должны существовать на родинѣ моихъ храбрыхъ предковъ? Сколько верстъ проскакалъ я, начиная отъ Ставрополя, и что же?-- я до сихъ поръ не видалъ ни сакли, ни кипящихъ водопадовъ съ косматой гривой, ни убитаго путешественника, ни самой тѣни набѣга! Ни разу мой кинжалъ не выходилъ изъ ноженъ! Жители этого города носятъ бѣлыя пальто, и черкесски съ патронами вижу я у однихъ ямщиковъ! На мои вопросы о князьяхъ Махметовыхъ мнѣ отвѣчаютъ постыднымъ молчаніемъ. Даже нарядъ мой на рѣдкихъ прохожихъ производитъ странное дѣйствіе -- весь городъ будто населенъ насмѣшниками въ родѣ судьи, Ивана Васильича. Содержатель гостинницы совѣтовалъ мнѣ не носить кинжала, гуляя по городу. И это Кавказъ, и это моя родина! Или глаза меня обманываютъ, или рѣчи моего друга Аслана не стоятъ полнаго довѣрія!..