И онъ исчезъ съ этими словами.
-- Браво! браво, бррррраво!!! закричали зрители. Но всѣхъ болѣе послѣдними словами чародѣя поражена была моя собственная особа. "Какъ!-- думалъ я -- женщина, созданіе слабое и прелестное, рѣшается на такую отважную мѣру! молодая дѣвушка рѣшается исчезнуть на время въ заоблачныхъ пространствахъ, пренебречь всѣми благами міра и взлетѣть на воздухъ! О, недаромъ, я читалъ въ книгахъ, женщинъ называютъ вѣтренницами, а сочинители аристократическихъ повѣстей придаютъ имъ еще титулъ воздушныхъ!"
Какъ бы то ни было, я горѣлъ нетерпѣніемъ, кровь кипѣла и сердце билось. И вотъ оно сжалось... наступила торжественная минута,-- минута, рѣшившая собою мою участь и отразившаяся въ поступкахъ всей моей жизни.
Раздалась торжественная музыка, и шаръ заколыхался. Изъ какого-то нарочно устроеннаго уголка около подмостокъ вышелъ господинъ въ бутылочномъ фракѣ. Лицо его сіяло добродушіемъ и удовольствіемъ. Онъ велъ за собой смѣлую воздухоплавательницу, въ образѣ стройной семнадцатилѣтней дѣвушки въ бархатныхъ шальварахъ и атласной курточкѣ, съ сѣрою шляпою на бѣлокурой, кудрявой головкѣ.
Но нѣтъ, то не была дѣвушка, то не была простая женщина. О, какъ казалось она, въ своемъ дебардерскомъ нарядѣ, выше и прекраснѣе всѣхъ этихъ зрительницъ, жеманно разсѣвшихся около музыки и въ умѣ не державшихъ того, что и молодая женщина можетъ изрѣдка, для общаго удовольствія, слетать на воздушномъ шарѣ! Она казалась отчасти коротконожкою; но глаза у ней были темные, ласковые, продолговатые. Я хотѣлъ бы, чтобы всѣ женщины въ мірѣ носили подобный костюмъ и имѣли ея полосы... но, впрочемъ, я не силенъ въ описаніяхъ; кромѣ того, я до сей поры растроганъ и не могу ни о чемъ говорить съ послѣдовательностію.
Она вошла въ лодочку... я стоялъ возлѣ... глаза наши встрѣтились. Она покраснѣла, потомъ вздохнула, потомъ сложила руки на груди и робко стала глядѣть на восхищенную публику. Кто подавалъ ей цвѣты, кто совѣтовалъ ей выпить рюмку хересу или абсинту, кто кричалъ браво до того, что щеки у него сдѣлались краснѣй моркови. Мнѣ наступали на ноги, и я того не замѣчалъ, хотя имѣлъ на нихъ преогромныя мозоли, или мамзолеи, какъ говорилъ мой нѣмецкій учитель. Но всему есть конецъ, и мое созерцаніе кончилось.
Не могу уже сказать, какъ произошелъ полетъ, кто подрубилъ канаты, съ какимъ чувствомъ проводила публика воздухоплавательницу. Помню только, что она бросала въ насъ цвѣтами и одинъ георгинъ упалъ мнѣ на носъ; помню и то, что когда я, поднявъ голову кверху, все еще глядѣлъ на шаръ, кто-то сбросилъ съ моей головы шляпу и она, подпрыгивая, покатилась по дорожкамъ. Помню, что всѣ хохотали въ то время, какъ я, подобравъ альмавиву, гнался за моею шляпою; но этотъ смѣхъ былъ смѣхомъ профановъ,-- никто изъ нихъ не зналъ, чѣмъ было полно мое сердце, когда я догонялъ мою шляпу.
Судьба сердца моего была рѣшена. Я еще не сказалъ, кажется, что въ смѣлой воздухоплавательницѣ узналъ ту, которую видѣлъ утромъ у цырульни, и которая съ перваго взгляда произвела на меня такое сильное впечатлѣніе. Теперь она явилась мнѣ въ другомъ, болѣе привлекательномъ, болѣе торжественномъ свѣтѣ, и сердце мое было покорено окончательно и невозвратно. Но -- такова моя участь!-- едва нашелъ я ту, которой такъ долго искалъ, какъ уже она исчезла съ земли, исчезла въ воздушныхъ пространствахъ, и Богъ знаетъ еще, воротится ли. И если воротится, то будетъ ли моею? найду ли ее? узнаю ли, кто она?... До сей поры розыски мои были напрасны. Безуспѣшно спрашивалъ я, кто она, у хозяина, у пріятелей, даже у многихъ незнакомыхъ. Хозяинъ объявилъ, что онъ обязался держать имя ея въ секретѣ, прочіе отозвались незнаніемъ. Казалось одинъ свирѣпый господинъ, разгуливавшій по саду съ своимъ фіолетовымъ носомъ, зналъ тайну; но какъ подступлюсь я къ нему?
Воротится ли она изъ воздушнаго пространства, и если воротится, узнаю ли я: кто она? все это еще для меня самого тайна..
Буду ждать, буду искать, и дождусь ли, найду ли -- не замедлю сообщить читателямъ.