"СОНЪ ВЪ ЗИМНЮЮ НОЧЬ", фАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВѢСТЬ ЛЬВА БАЛДѢЕВА.
Дѣйствительность иногда ужаснѣе вымысла.
* * *
"Алексѣй Иванычъ возвратился домой очень поздно. Онъ былъ не въ духѣ. На него нашла чорная полоса. Цѣлую недѣлю онъ проигрывалъ въ преферансъ, но никогда счастіе не измѣняло ему такъ коварно и жестоко, какъ въ этотъ вечеръ. Каждую сдачу на рукѣ у него было не менѣе пяти взятокъ; но прикупка не прибавляла къ нимъ ни одной. Притомъ, у подручнаго почти всякій разъ находилъ онъ сильную контру; одинъ вистъ говорилъ пасъ, другой приглашалъ его, и ремизы Алексѣя Иваныча возрастали съ невѣроятной быстротою. Онъ проигралъ все, что было у него въ карманѣ; а въ карманѣ было у него все достояніе его. Нервы Алексѣя Иваныча были раздражены, жолчь взволнована. Онъ раздѣлся, сѣлъ въ кресло и задумался.
"Такъ прошло около часу, и въ это короткое время Алексѣй Иванычъ какъ будто съизнова пережилъ всю свою жизнь. Мысли его летали далеко, но не принесли ничего утѣшительнаго! Настоящее представляло еще менѣе отрадъ. Дна уходили за днями въ страшномъ, ужасающемъ однообразіи. Поутру вставалъ онъ нехотя, съ болью во всемъ тѣлѣ, наскоро пилъ чай и спѣшилъ къ своей работѣ: тамъ просиживалъ до четырехъ часовъ; усталый и голодный потомъ онъ потомъ утолить жажду и голодъ въ кикомъ нибудь скромномъ заведеніи,-- послѣ обѣда курилъ самодѣлковую папироску, дремалъ, въ семь часовъ отправлялся къ пріятелямъ на преферансъ, а за полночь возвращался домой, къ себѣ, въ четвертый этажъ, взбираясь ощупью по темной лѣстницѣ и оступаясь на каждомъ поворотѣ. Всякій день мелькали предъ нимъ одни и тѣже предметы, встрѣчались одни и тѣже лица, слышались одни и тѣже голоса, такъ что Алексѣй Иванычъ, пораженный этимъ мертвымъ, механическимъ повтореніемъ, иногда останавливался вдругъ и въ испугѣ спрашивалъ себя: "что это: кажется, я уже слышалъ это вчера? Да теперь что: вчера или ныньче?" Дни смѣшивались передъ нимъ въ какомъ-то мутномъ туманѣ, и между чужимъ существованіемъ онъ иногда не умѣлъ отличить своего...
"Впрочемъ, время отъ времени, выпадали дни, когда онъ выходилъ изъ своей странной летаргіи, или, лучше сказать, когда сію выводили изъ нея. Это обыкновенно случалось нечаянно. Вдругъ отворится дверь и войдетъ длинная фигура сапожника. Алексѣй Иванычъ идетъ по улицѣ и ни о чемъ не думаетъ, глядь -- передъ нимъ морщиноватая физіономія прачки. Онъ садится на извощика, а его за полу хватаетъ портной... Но ничто не пробуждало его такъ сильно къ жизни и думѣ, какъ проигрышъ. Тогда обыкновенно онъ оглядывался на самого себя, считалъ свои долги, размышлялъ о будущемъ, говорилъ, что онъ человѣкъ безчестный и безпутный, раскаивался и давалъ слово исправиться. День и два, пріятели его не видѣли. Онъ понижалъ свой обѣдъ на цѣлый рубль, съ твердостью отталкивалъ извощиковъ, не курилъ папиросокъ; но на третій, проработавъ часовъ до шести, Алексѣй Иванычъ садился на перваго лихача, летѣлъ къ Излеру, заказывалъ пятирублевый обѣдъ и пожиралъ его съ какимъ-то озлобленнымъ аппетитомъ. Потомъ шолъ онъ отыскивать партію преферанса и игралъ съ свободою человѣка, у котораго въ карманѣ нѣсколько тысячъ.
"Алексѣй Иванычъ не былъ урожденцемъ Петербурга. Онъ пріѣхалъ въ него изъ провинціи. Тамъ онъ велъ жизнь нѣсколько иную: въ карты игралъ довольно рѣдко, общество женщинъ предпочиталъ мужскому, любилъ чтеніе, а иногда, отъ скуки, даже кое-что пописывалъ. Но въ Петербургѣ, въ короткое время, все измѣнилось. Женщины ужь его не занимали, къ книгамъ онъ почувствовалъ необъяснимое равнодушіе, и вообще все, что влекло за собой трудъ или размышленіе, стало пугать его какимъ-то неодолимымъ страхомъ. Здоровьемъ Алексѣй Иванычъ никогда не могъ похвалиться; но Петербургъ разстроилъ и послѣдніе остатки силъ. Алексѣй Иванычъ чувствовалъ это, но не лѣчился. Цѣли передъ нимъ не было впереди никакой; себя онъ не цѣнилъ слишкомъ дорого, и хотя смерть казалась ему еще безотраднѣе, чѣмъ жизнь, но отъ нерадѣнія и лѣни онъ никогда не думалъ беречь свое здоровье. Притомъ, медики только и совѣтовали ему, что Кавказъ, воды, "заграницу", теплый климатъ, не подумавъ, что для этого нужны деньги.
"Просидѣвъ въ креслахъ часа полтора, Алексѣй Иванычъ всталъ, прошолся нѣсколько разъ по комнатѣ и наконецъ легъ спать. Сонь его былъ тревоженъ. Едва закрылъ онъ глаза, какъ уже стали ему сниться карты. Дамы, короли, тузы безпрестанно метались передъ глазами; въ глазахъ то и дѣло раздавались слова: куплю, пасъ, вистъ, ремизъ, вамъ ремизъ!... Алексѣй Иванычъ вздрагивалъ, раскрывалъ глаза и, поворачиваясь на другую сторону, всячески старался отогнать докучныя явленія; но они были неотразимы. Ему опять снилось, что онъ играетъ въ карты и проигрываетъ. Кажется, приходитъ вѣрная игра, можно даже объявить семь. Алексѣй Иванычъ объявляетъ игру просто -- и остается безъ двухъ, безъ трехъ. Кровь его волнуется, жаръ обдаетъ все тѣло. Онъ видитъ, что вокругъ него сидятъ какія-то страшныя, разбойничьи фигуры и говорятъ: "только не выиграй -- капутъ!" Руки его дрожатъ, сердце сильно бьется. Онъ берегъ карты и видитъ, что къ нему идетъ масть какъ на подборъ. Всѣ тузы, всѣ короли и дамы, и ихъ такъ много, что нельзя забрать въ одну руку; несмотря на то, онъ чувствуетъ, что долженъ проиграть -- и въ самомъ дѣлѣ -- хлопъ! одного туза убили, другого ведутъ подъ сюркупъ, третій куда-то исчезъ... "А-га! а-га!..." кричатъ со всѣхъ сторонъ. "Попали молодца!..." Въ жилку его! въ жилку!... Наточи-ка ножъ!... Вотъ такъ!..."
"Алексѣй Иванычъ въ ужасѣ просыпается. Холодный потъ выступаетъ на его лицѣ. "Что за проклятый сонъ!" -- говоритъ онъ самъ себѣ и боится закрыть глаза. Тоска и страхъ овладѣваютъ его сердцемъ. Онъ старается думать о другихъ предметахъ, переворачивается со стороны на сторону и мало по малу опять погружается въ глубокую тьму дремоты, унося съ собой чувство глухой, необъяснимой тоски. И вотъ снится ему, что онъ лежитъ полумертвый, въ какой-то грязной и темной лачужкѣ. Нѣмая тишина окружаетъ его. Онъ хочетъ видѣть кого нибудь изъ своихъ знакомыхъ, кричитъ, зоветъ, но никто не является. "Неужели я долженъ умереть одинъ!" -- говоритъ онъ самъ себѣ съ озлобленнымъ отчаяніемъ -- и чувствуетъ, что вкругъ него шевелятся какія-то тѣни. Онъ присматривается къ нимъ, узнаетъ и леденѣетъ отъ ужаса: смертный одръ его окружонъ картами необъятной величины: валетъ червей, приложивъ руку къ сердцу, безсмысленно смотритъ ему въ глаза; дама трефъ, съ глупою рожей и кривымъ глазомъ, горестно подноситъ ему жолтый цвѣтокъ; король бубенъ величаво грозитъ жезломъ...
"Алексѣй Иванычъ едва могъ проснуться. На груди его лежала давящая тяжесть. "Да будутъ прокляты карты! Я заигрался въ нихъ до послѣдней степени!" -- вскричалъ онъ въ вступленіи и рѣшился встать. Была глухая ночь. Алексѣй Иванычъ зажогъ свѣчу и не зналъ, что ему дѣлать. Положеніе его было тяжело и безвыходно; никакая книга, никакое занятіе, ни мысль, ни воспоминаніе не могли разогнать холодно-нѣмого отчаянія, въ которое болѣе и болѣе погружалась душа его... Казалось, въ немъ замерли всѣ струны жизни, и онъ только отвлеченно понималъ свое существованіе.