"Я -- живое ничтожество -- думалъ онъ самъ съ собой, машинально расхаживая по комнатѣ -- во мнѣ дѣйствуетъ одинъ механизмъ, а жизни нѣтъ."
"Сказавъ это, Алексѣй Иванычъ самъ испугался такой мысли и оглянулся на всѣ стороны, какъ бы ища себѣ отвѣта или опроверженія; но окружавшіе его предметы стояли молча и неподвижно. Алексѣй Иванычъ не шутя начиналъ бояться за свой мозгъ и какъ-то нечаянно взглянулъ въ зеркало. Къ немъ отразилось лицо человѣка, которымъ овладѣло глубокое и безнадежное страданіе, и ему стало жаль самого себя! Онъ отошолъ отъ зеркала свободнѣе... Жизнь прилила къ нему теплою струею. Ему стало стыдно, что онъ такъ малодушно и глубоко палъ въ своихъ собственныхъ глазахъ... И изъ за чего!... Изъ за какого нибудь ничтожнаго проигрыша! Неужели же за нимъ не осталось въ жизни ничего возбуждающаго и ободряющаго?
"Стыдъ, стыдъ!-- говорилъ Алексѣй Иванычъ самъ себѣ: -- я еще молодъ; во мнѣ есть влеченія и силы... я еще могу... Но пусть я ничего не могу ни для себя, ни для другихъ, по крайней мѣрѣ я могу и долженъ существовать... Мало ли есть несчастливцевъ, страдающихъ больше меня... А мнѣ даже стыдно назвать себя ихъ именемъ, хотя въ сущности..."
"Алексѣй Иванычъ замолчалъ. Ему показалось, что въ разсужденія его вкрадывается намѣренная, эгоистическая ложь, похожая на животное чувство самосохраненія. И онъ грустно подумалъ, до чего человѣкъ бываетъ жалокъ, безсиленъ и беззащитенъ! Отбросивъ отъ себя всякую думу, Алексѣй Иванычъ легъ на постель, потушилъ свѣчу и отдался на волю минуты... Ему сдѣлалось легче.-- Нервы его мало по малу успокоивались; тяжкая, давящая тоска перешла въ тихую, убаюкивающую грусть, безразличная тьма наводила сладкую дремоту, и онъ заснулъ наконецъ крѣпкимъ сномъ.
"Но, разъ взволнованная, душа человѣческая, подобно морю, долго еще не можетъ успокоиться... На днѣ ея долго еще ходитъ тревожная зыбь, подымая и волнуя все, что таилось тамъ нетронутымъ съ давнихъ поръ..."
Глава XI.
НОВЫЯ ЛИЦА НА ЛИТЕРАТУРНОМЪ ВЕЧЕРѢ И ОПЫТЪ ПРЕЙСЪ-КУРАНТА ВЪ СТИХАХЪ.
Этотъ человѣкъ мнѣ не нравится. Когда нибудь мы сойдемся съ нимъ на узкой дорогѣ и одному изъ насъ не сдобровать.
Лермонтовъ.
Чтеніе г. Балдѣева прерывалось неоднократно одобрительными восклицаніями со стороны слушателей и частыми обращеніями къ графину съ хересомъ со стороны автора. Нужно еще замѣтить, что во время чтенія на минуту произведено было всеобщее замѣшательство появленіемъ новаго лица: то была женщина лѣтъ тридцати-осьми, съ угреватымъ и некрасивымъ лицомъ; судя по костюму, она была дѣвицей, а Шайтановъ досказалъ мнѣ остальное: то была та самая Анна Крутильникова, женщина-писательница, которую я уже имѣлъ однажды удовольствіе видѣть въ Новой Деревнѣ, и о которой сообщилъ уже читателямъ нѣкоторыя свѣдѣнія, заимствованныя отъ Шайтанова. Не могу умолчать здѣсь, что почти съ самаго появленія своего, едва успѣвъ окинуть глазами собраніе, г-жа Крутильникова тотчасъ же остановила взоръ свой на мнѣ и уже не сводила его съ моей особы во весь остатокъ вечера. По врожденной робости моей, такое исключительное вниманіе не могло не смутить меня, и смущеніе мое еще болѣе увеличилось неожиданнымъ появленіемъ таинственнаго лица, которое съ нѣкотораго времени наводило на меня невольный трепетъ въ соединеніи съ темнымъ и страшнымъ предчувствіемъ. Въ ту минуту, какъ хозяинъ возгласилъ, что теперь очередь за г-жей Крутильниковой, и старая дѣва вытащила изъ своего ридикюля огромную тетрадь, въ комнатѣ пронеслось всеобщее восклицаніе: "Копернаумовъ, Копернаумовъ идетъ!" И взоры всѣхъ устремились къ двери!