И тутъ она произнесла длинную тираду о сродствѣ душъ, о томъ, что художники не должны стѣсняться въ проявленіи своего восторга мелкими ограниченіями свѣта, и такъ далѣе, и такъ далѣе... Я не слушалъ ея. Жолчь душила меня; въ ушахъ моихъ звенѣли насмѣшки всего собранія, и среди нихъ всего явственнѣе слышалось злобное, холодно-насмѣшливое восклицаніе Копернаумова: "какъ у меня чешутся руки!"
-- Скажи, пожалуста, въ какое общество ты завелъ меня? сказалъ я съ гнѣвомъ Шайтанову, оттащивъ его въ сторону.-- Не хочу оставаться здѣсь ни минуты долѣе!
-- Полно горячиться! возразилъ онъ спокойно.-- Они всѣ добрые малые, правда, глупы немного и манеры у нихъ не слишкомъ свѣтскія, ну, да чтожь дѣлать! А что касается до Крутильниковой, ты самъ виноватъ; вольно жь было хвалить! Ей тридцать-семь лѣтъ,-- подумай и объ ея положеніи. Сочиненія ея вздоръ, она сама это знаетъ... Но она ужь давно ловитъ себѣ мужа на эту штуку, и, предупреждаю, тебѣ еще предстоитъ немало отъ нея вытерпѣть... И самъ въ первый разъ попался также, какъ и ты; насилу отдѣлался!
-- Уйдемъ же отсюда скорѣе.
-- А ужинъ? возразилъ Шайтановъ.-- Ужь извини: я голоденъ какъ волкъ.
-- Напрасно вы сердитесь, прибавилъ подошедшій Балдѣевъ.-- Вы сами виноваты... Впрочемъ, чтожь тутъ обиднаго, ненатуральнаго? "Поймите человѣка -- вы поймете исторію, а исторія ясно показываетъ, что человѣкъ..."
-- Знаю, знаю! перебилъ я съ досадой.-- Согласенъ, что у васъ прекрасная память,-- но я не могу оставаться здѣсь!
-- Но гдѣ же мы найдемъ теперь ужинъ? подумай! замѣтилъ Шайтановъ.
Голодъ и меня пронималъ порядочно, и, уступая ему, я рѣшился остаться, утѣшаясь мыслію, что страданія мои уже не будутъ продолжительны...