-- Дѣйствительный статскій совѣтникъ? въ Москвѣ? пробормоталъ хозяинъ.
-- Да я никогда и не думалъ говорить, что я Загоскинъ, проговорилъ трепетнымъ голосомъ господинъ, о которомъ я велъ теперь свою рѣчь.-- Я -- Загвоздкинъ, моя фамилія Загвоздкинъ, и я всегда явственно произносилъ ее, когда рекомендовался... А если кто принималъ меня... я не виноватъ! Я никогда самъ... Я очень ошибся, думая, что нахожусь съ людьми... съ людьми...
И съ послѣднимъ словомъ онъ быстро удалился...
Не хочу утомлять читателя подробнымъ изложеніемъ всего, что я говорилъ. Я не пощадилъ никого; не упомянулъ я только о Шайтановѣ, который былъ мой другъ и не игралъ на этомъ вечерѣ никакой литературной роли; не упомянулъ я также о Балдѣевѣ. Правда, онъ не взялъ себѣ ни чьей громкой фамиліи, но я могъ бы и о немъ сказать, напримѣръ, что ему еще на дняхъ отказали въ одномъ журналѣ, гдѣ онъ имѣлъ единственное пристанище, и многое другое. Но я пощадилъ его, по слабости души... Результатъ моей выходки былъ самый неожиданный: къ концу моей длинной рѣчи зала г. Дубильникова была почти пуста: въ ней остались только хозяева, Шайтановъ и "Новая Радклифъ", она же и дѣвица Крутильникова, лежавшая давно въ обморокѣ... да! было еще одно лицо, къ которому я боялся обратить глаза, чтобъ не потерять присутствія духа. Я разумѣю Копернаумова, который съ самаго начала моей рѣчи стоялъ неподвижно и безмолвно съ двумя поднятыми надъ головой порожними бутылками, и не спускалъ съ меня глазъ, готовый, казалось, каждую минуту пустить ихъ въ мою бѣдную, пылавшую голову. Надо, однакожъ, отдать справедливость этому свирѣпому человѣку: онъ умѣлъ владѣть собой... Выжидая минуты къ нападенію, онъ не могъ не замѣтить, что слова мои справедливы: бѣгство самозванцевъ всего лучше подтверждало ихъ истину. И какъ только они стали разбѣгаться, онъ (казалось, не безъ сожалѣнія) оставилъ свое грозное оружіе и сталъ внимательно слушать меня, уже безъ прежней свирѣпости въ выраженіи лица. Это придало мнѣ новую бодрость, и я въ заключеніе откровенно и увлекательно изъяснилъ г. Дубильникову, какъ неблагоразумно дѣйствуетъ онъ, пускаясь, на старости лѣтъ, въ чуждую ему литературную сферу и насилуя съ такихъ лѣтъ способности своего сына. При этомъ я не забылъ прибавить, что способности его сына дѣйствительно замѣчательны, но что родителямъ теперь именно предстоитъ забота о томъ, чтобъ не повредить имъ раннимъ развитіемъ.
Я восторжествовалъ вполнѣ. Родители юнаго питомца музъ плакали отъ умиленія и дали мнѣ слово въ ту же недѣлю собраться и уѣхать опять на свои дубильные заводы, взявъ для сына хорошаго учителя. Шайтановъ, страшно разсердившійся на меня въ началѣ выходки, сталъ теперь также поддерживать меня. Даже самъ г. Копернаумовъ ласково подалъ мнѣ свою огромную руку, замѣтивъ, однакожъ, что онъ никакъ не ожидалъ, чтобъ такой человѣкъ могъ отважиться на что нибудь подобное.
При этомъ онъ выразительно поглядѣлъ на свои руки, давая знать, что только съ его кулаками можно выкидывать такія штуки.
-- Славно вы ихъ отдѣлали, славно! говорилъ онъ.-- И дѣльно! Ужасные разбойники... Къ кому ни оборотись: я, говоритъ, сочинитель... Да чего'?.. ха! ха! ха! они и меня было сочинителемъ сдѣлали. А я только и сочинилъ, что мою круговую пѣсню, такъ, для себя... Было разъ скучно, ногу я себѣ переломилъ,-- такъ, знаете, шолъ съ именинъ пріятеля, да оступился... скука: ни ѣсть, ни пить не позволялъ докторъ; ну, нельзя пить, такъ хоть прейсъ-курантъ давай читать... Читалъ, читалъ прейсъ-курантъ, да и забрело въ голову... Ха! ха! А они-то и давай выхвалять... Заставили прочесть. Ужь какъ совѣстно было!
Мы провели пріятный часъ въ дружеской бесѣдѣ, допивая остатки вина. Копернаумовъ разговорился, и я думалъ, что теперь могу съ нѣкоторымъ правомъ обратиться къ нему съ вопросомъ о незнакомкѣ.
Но едва и заикнулся о ней, какъ Копернаумовъ принялъ прежній свирѣпый видъ и, ни къ селу, ни къ городу, густымъ басомъ повторилъ свою плоскую фразу:
-- Ахъ, какъ у меня опять зачесались руки!