I.

Цѣлебныя умствованія по поводу петербургскихъ людей, сующихся не въ свое дѣло.

Россія всегда изобиловала особами обоего пола, вмѣняющими себѣ въ первѣйшую, даже священнѣйшую обязанность соваться именно въ тѣ дѣла, къ которымъ они не имѣли ни призванія, ни способностей. Мой учоный другъ Пайковъ, столь добросовѣстно изучившій древнѣйшую Русь, говоритъ, что ровно за тысячу лѣтъ назадъ, именно по самому этому случаю, и варяги были призваны изъ-за моря. Стоитъ провести одинъ вечеръ съ Пайковымъ, дабы сказанная истина для васъ засіяла яснѣе златовласаго Феба. По его словамъ, самое изрѣченіе: "Земля наша велика и обильна, но порядка въ ней нѣтъ", кончалась тако: ибо всякій ея житель любитъ соваться туда, гдѣ никто его не спрашиваетъ. Славянинъ Буйновидъ (родоначальникъ нашего общаго друга Буйновидова) все воевалъ съ кривичами, или, можетъ быть, съ древлянами, хотя, по мѣсту жительства, ему было бы полезнѣе вырубать лѣса, осушать болота и сколько нибудь распахать земли, хотя бы около своего жилища. Въ то же время родственникъ его Просвѣтъ, вмѣсто того, чтобъ спокойно пить малиновый медъ или охотиться за турами, захотѣлъ съ кѣмъ-то торговать, выѣхалъ въ море и тамъ замерзъ со всѣми спутниками. Что было дѣлать съ подобными руководителями? И весьма немудрено, что старцы, въ родѣ Гостомысла, вознамѣрились позвать варяговъ, для возстановленія порядка. Оно конечно, и варяги любили заѣзжать въ тѣ края, куда ихъ не звали, и гдѣ никто не радовался ихъ пріѣзду, но, по крайней мѣрѣ, варягамъ дома нечего было дѣлать, и, не разъѣжая по морю, они перемерли бы безъ пропитанія, какъ мухи въ октябрѣ мѣсяцѣ.

Совершенно соглашаясь съ изслѣдованіями Пайкова, и подмѣчая въ россіянахъ, до сей поры, охоту къ дѣламъ, мало до нихъ касающимся, я все-таки не могу достаточно надивиться тому, почему нашъ Петербургъ, и. Петербургъ по преимуществу, наиболѣе набитъ людьми, сующимися не въ свое дѣло? Кажется, онъ лежитъ на берегу Варяжскаго моря, на землѣ завоеванной, и завоеванной у народа аккуратнаго, трезваго, дѣльнаго; поминутно оный городъ обновляется персонами, жаждущими поскорѣе нажить деньгу и удрать изъ него, отряхая прахъ со своихъ сандалій. Природа его не представляетъ ничего фантастическаго; его мостовая, особенно, когда по ней ѣдешь на гитарѣ, способна толчками отрезвить самую отуманенную голову -- отчего же Петербургъ сверху до низу набитъ людьми, такъ и порывающимися соваться не въ свое дѣло? Сознаюсь откровенно, эта печальная загадка часто тревожила мой послѣобѣденный сонъ, и приводила меня въ отчаяніе. Другой мой учоный другъ, профессоръ Антропофаговъ, пытался меня успокоить, прибѣгалъ даже къ весьма неожиданнымъ парадоксамъ. "Тебя дивитъ", говорилъ онъ, "то, что въ Петербургѣ такая гибель людей, не дѣлающихъ своего дѣла, а сующихся въ чужія дѣла: но что такое самъ Петербургъ, если не городъ, подобно нѣкоему хитрому грибу, быстро выросшій тамъ, гдѣ никто не чаялъ и не требовалъ города, подобнаго Петербургу? Онъ разсѣлся въ болотѣ, на которое и рыбачьи шалаши ставились неохотно; уперся въ море, въ коемъ мало приволья и снѣтку, не то чтобъ омару или устрицѣ; раскидалъ загородные дома по такимъ мѣстностямъ, гдѣ дождь идетъ изъ подъ земли, и гдѣ въ половинѣ іюня мѣсяца приходится топить всѣ печи. Другіе города располагаются тамъ, гдѣ продовольствіе дешево, а нашъ забрался въ такой земной рай, что въ немъ дешева одна клюква; другіе города садятся туда, гдѣ человѣку удобно, а Петербургъ сунулся отнимать удобства у волковъ и лягушекъ. Самъ не прикрѣпленный ни къ чему прочному, онъ естественно долженъ былъ сдѣлаться пріютомъ людей, годныхъ не для дѣла, а для витанія на облакахъ воздушныхъ. Житель Петербурга есть совершенно здоровый фруктъ своего роднаго древа; какъ же ему не совмѣщать въ себѣ коренныхъ элементовъ города, его породившаго или пріютившаго?"

Хотя Антропофагова за парадоксъ осудили всѣ слушатели, и хотя маленькій князь Борисъ сообщилъ, что панталоны и фраки, шитые въ Петербургѣ, превышаютъ все лучшее по этой части въ самомъ Парижѣ,-- не проходитъ однако же дня, чтобъ я самъ себѣ не повторялъ тысячекратно: "Правъ ты, правъ ты, проницательный и хитроумный Антропофаговъ!" Оглядимся вокругъ себя, выѣдемъ на улицу, посѣтимъ индѣйскую ночь на островахъ, снарядимся на пышный вечеръ, заглянемъ въ бѣдную квартиру, въ которой кружокъ недоучившихся юношей бесѣдуетъ о томъ, какъ бы осчастливить весь родъ человѣческій -- всюду цѣлыми группами кинутся намъ въ глаза люди, такъ и норовящіе соваться не въ свое дѣло! Умолчимъ о горькихъ примѣрахъ того, какъ эта привычка тыкать носъ не въ свои дѣла иногда несетъ за собой гибель и вѣчное раскаяніе -- моя свирѣль не любитъ воспѣвать слишкомъ плачевныхъ предметовъ. Но, не касаясь очень печальнаго, сколько явленій смѣшныхъ, безобразныхъ, нелѣпыхъ, вопіющихъ, почти сказочныхъ, порождено этой страстью петербургскаго человѣка дѣлать все, кромѣ того, къ чему онъ способенъ, и въ чемъ заключается его прямая выгода! Взгляните напримѣръ на этого убѣленнаго сѣдинами старца, откалывающаго такую чушь о современной Италіи, о томъ, гдѣ Англія начинаетъ добывать себѣ хлопокъ, и о томъ, чѣмъ грѣшитъ, въ художественномъ отношеніи, послѣдняя книга нашей даровитой музы, Анны Егоровны Брандахлыстовой. Что ему Италія? Онъ не видалъ ея и навѣрное соскучился бы въ ней страшно. Какое ему дѣло до хлопка? Скромное количество хлопчатой бумаги, нужное ему для затыканія праваго уха въ холодную погоду, отыщется для него всегда, безъ Остъ-Индіи, и даже въ такомъ случаѣ, если бъ штаты Джефферсона Девиса раздѣлили участь Содома и Гомора. Брандахлыстову онъ презираетъ, какъ и всякаго изъ скрипящей перомъ братіи. Его спеціальность не въ политикѣ и не въ литературѣ. Въ старое время, онъ отлично разсыропливалъ бы водку, ревизовалъ бы приставовъ по винной части, на откупныхъ торгахъ сіялъ бы лучезарной звѣздою: въ наши дни, неласковые для откупа, онъ могъ бы прекрасно вести дѣла какой нибудь небольшой акціонерной компаніи, требующей въ распорядителяхъ не генія, а терпѣливости и порядка, соединенныхъ съ трудолюбіемъ. Изъ-за чего же сребровласый старецъ предается толкамъ о политикѣ, вникаетъ въ вопросъ о хлопкѣ и о талантѣ женщинъ-писательницъ? Подите-ка и допросите его, а мы между тѣмъ станемъ продолжать нашъ обзоръ людямъ, сующимся туда, гдѣ никто ихъ не спрашиваетъ.

Вотъ кстати пробирается нашъ сановный зефиръ, довольно часто упоминаемый въ моихъ "Замѣткахъ" Максимъ Петровичъ. Человѣкъ онъ весьма не худой, имѣетъ способности къ государственной службѣ, взятокъ не беретъ; если его иногда и крѣпко ругаютъ, то лишь за то, что онъ, по слабости характера, никакъ не изъ интереса, принимаетъ на себя должности и порученія не по силамъ. Но это было бы еще ничего: кто, въ своей Сферѣ, не лѣзетъ сѣсть повыше? Плохо то, если онъ при этомъ совершенно вылѣзаетъ изъ своей Сферы. А Максимъ Петровичъ стоитъ всякаго чудодѣя по этой части. Вообразилось ему, что онъ маркизъ временъ регентства, милый повѣса, очаровывающій всю столицу, блистательный эпикуреецъ, заткнувшій за поясъ всѣхъ позлащенныхъ весельчаковъ родного края. И кутитъ нашъ сановный другъ, и отпускаетъ непристойно-дубоватые каламбуры, и гоняется за престарѣлыми француженками изъ породы гарпій, и предаетъ свою старость, лишонную всякаго достоинства, на позоръ первому встрѣчному. Что же увлекаетъ его на такія дѣла? Темпераментъ и могучее здоровье? Поглядѣли бы вы на него третьяго дня, послѣ пикника съ десятью нимфами, гдѣ-то за Средней Рогаткой! Копернаумовъ пріѣхалъ оттуда безъ шляпы (и если вѣрить слухамъ, въ одномъ сапогѣ); но пріѣхалъ бодрымъ и свѣжимъ, а Максима Петровича привезли едва живымъ, и отпаивали какими-то кислыми каплями! Или онъ платитъ дань веселому характеру своему? Но натура его не имѣетъ въ себѣ ничего разгульнаго или широкаго. Нѣтъ, онъ просто суется не въ свое дѣло, какъ слѣдуетъ истому петербургскому джентльмену.

Полюбуйтесь теперь вотъ хоть на этого еще довольно молодого человѣка, когда-то слывшаго преобразованнымъ юношей, въ учономъ мірѣ подававшаго "большія надежды", и когда-то изучавшаго нумизматику съ особеннымъ успѣхомъ, да кромѣ того знающаго многое по части русской археологіи. Конечно, безъ нумизматики прожить легко, и даже спеціальность русскаго археолога есть спеціальность весьма скромная: но все же лучше быть знатокомъ по части древностей или медалей, чѣмъ судить о самыхъ важныхъ предметахъ, ничего въ нихъ не понимая. А это никакъ не могъ сообразить нашъ другъ, котораго назовемъ хотя Ѳедоромъ Ѳедорычемъ. Онъ не выполнилъ надеждъ на него возлагаемыхъ, и такъ ввязался не въ свое дѣло, что теперь сидитъ, какъ въ болотѣ, и ужасаетъ прохожихъ. Вообразилось ему, что онъ человѣкъ современный, гражданинъ по преимуществу, каратель злоупотребленій общественныхъ, вожатый юношества на пути къ преуспѣянію! И пошолъ лупить печатно -- сегодня о гласномъ судопроизводствѣ, завтра объ устройствѣ благосостоянія неаполитанскихъ пролетаріевъ, черезъ недѣлю о томъ, какъ выучить грамотѣ всѣхъ мужиковъ въ два мѣсяца, еще черезъ подѣлю -- о наискорѣйшемъ пересозданіи русской торговли на общую выгоду. Напрасно говорили ему многіе пріятели: "драгоцѣннѣйшій нашъ Ѳедоръ Ѳедорычъ, да откуда же ты, въ твои еще юные годы, безвыходно засѣдая въ четыремъ стѣнахъ, около Козьяго болота, набрался такой великой премудрости? Откуда нашло на тебя наитіе? Какими чудотворными операціями увѣдалъ ты средства къ облагодѣтельствованію неаполитанскихъ пролетаріевъ? Гдѣ видѣлъ ты россійскаго мужика, и умѣешь ли съ нимъ объясняться? Кто руководилъ тебя въ лабиринтѣ торговыхъ дѣлъ и существующаго судопроизводства? Твои статьи очень бойки, но никакъ мы не находимъ основанія имъ вѣрить: ибо ни практической подготовки, ни долгаго изученія современныхъ дѣлъ мы въ тебѣ никогда не примѣчали. Другое дѣло, если бъ ты пустился изъяснять намъ ярославле сребро или монеты Сезостриса -- мы повѣрили бы тебѣ на слово. Не суешься ли ты туда, куда тебя не призывали? не промѣнялъ ли ты своей мирной спеціальности на фиглярскую репутацію, которая приведетъ тебя лишь къ тому, что когда-нибудь ты упрешься въ стѣну и доболтаешься до того, что тебя слушать перестанутъ?"