Мысли, разсказы и свѣтскія воззрѣнія на петербургскую жизнь моего новаго друга, занимающаго скромную должность швейцара при палаццо княгини Чертопхаевой.
Беззаботный мой читатель, прочитавъ это замысловатое заглавіе моей сегоднишней бесѣды, никакъ не догадывается о томъ, что я, написавъ его всѣми буквами, недѣли на три обязанъ запереться въ моемъ кабинетѣ, выѣзжать только по вечерамъ, въ закрытомъ экипажѣ, и всѣхъ людей, ко мнѣ приходящихъ, предварительно обозрѣвать въ нарочно для того устроенную дверную щель, во избѣжаніе великой для себя опасности. Вотъ какія жертвы приношу я въ угоду моему читателю благородному и госпожѣ моей, всякихъ пріятствъ и пригожествъ исполненной читательницѣ!
Половина моихъ поклонниковъ ожесточена противъ меня, и между бывшими друзьями имѣются такіе, которые и на жизнь мою умышляютъ. Евгенъ Холмогоровъ положительно говоритъ, что человѣка, унизившагося до разговоровъ съ презрѣннымъ швейцаромъ, онъ поразитъ кинжаломъ въ сердце, а затѣмъ готовъ, во имя великосвѣтскости, мною попранной, предоставить себя всей строгости законовъ. Графъ Пршевральскій утверждаетъ въ лучшихъ салонахъ, что я завожу дружбу съ швейцарами, единственно для униженія и оскверненія всего, что считается сущностью аристократической жизни.
Маленькій князь Борисъ отказывается совершать уплаты по своимъ распискамъ человѣку, который якшается съ подлой челядью, и даже въ ея сообществѣ способенъ находить удовольствіе. Таково мнѣніе людей ретроградныхъ, вслѣдствіе своего общественнаго положенія. Но что еще удивительнѣе,-- мои друзья, прогрессивнаго и демократическаго свойства, не только не удовлетворены, но глубоко оскорблены моей терпимостью по части новыхъ знакомствъ. По ихъ мнѣнію, воспѣвая швейцара княгини Чертопхаевой, я поступаю отвратительно, нелиберально, хуже господина Аскоченскаго. По ихъ воззрѣнію, я долженъ ненавидѣть швейцара княгини Чертопхаевой, и на его расшитую золотомъ портупею взирать такъ, какъ Катонъ взиралъ на пурпурную мантію Цезаря. Кажется если бы я сочинилъ гимнъ въ честь кардинала Антонелли и прославилъ редактора "Новой Прусской Газеты" -- на меня не взирали бы съ большимъ озлобленіемъ. Когда, проходя мимо палаццо Чертопхаевыхъ, я любуюсь моимъ новымъ пріятелемъ и почерпаю двумя пальцами табакъ изъ его серебряной табакерки, вокругъ меня раздаются голоса: "Ренегатъ! поклонникъ величія! извергъ рода человѣческаго!" Обличитель Копернаумовъ даже являлся объясняться со мной относительно вышепрописаннаго беззаконія. Такъ подтверждается правдивый афоризмъ о томъ, что крайняя ретроградность во всемъ всегда сходится съ крайней прогрессивностью! Но практика жизни ломаетъ, сглаживаетъ всѣ житейскія крайности. Имѣя это въ виду, я, безъ всякихъ объясненій, познакомилъ Селиверста Ильича, нашего суроваго поэта, съ дворцомъ княгини Чертопхаевой и дивнымъ философомъ, стоящимъ у его сіяющаго порога. Результатъ попытки оказался хорошимъ. Оставляя меня, Копернаумовъ произнесъ: "Ты правъ, безпутный Иванъ, ты правъ: мѣсто этого мудреца не въ передней, а на ступеняхъ какого нибудь мраморнаго атенея, подъ портиками блестящей древней академіи!"
Отзывъ обличительнаго поэта Копернаумова достаточно ограждаетъ меня со стороны моихъ прогрессивныхъ гонителей; потому я ихъ оставляю и обращаюсь къ гонителямъ великосвѣтскимъ, къ судіямъ ретрограднаго свойства. Государи мои, отношусь я къ нимъ тако, государи мои, чѣмъ навлекъ я на себя ваше охужденіе, и почему часть онаго охужденія упала на лицо ни въ чемъ не повинное, то-есть на самого швейцара княгини Чертопхаевой? Чѣмъ онъ недостоинъ вашего вниманія и моей привязанности? Чего этому человѣку не достаетъ, чтобъ быть блистательнымъ, безмѣрно уважаемымъ человѣкомъ? физическая красота его разительна,-- это голова Агамемнона, правда съ признаками сильнаго ожирѣнія, но на Востокѣ, да и у насъ въ древней Руси, тучность не считается и не считалась порокомъ. Одѣвается онъ безукоризненно, и я положительно завѣряю, что его шитый кафтанъ, штаны съ позументомъ и все прочее, несравненно красивѣе вашихъ дрянныхъ фрачишковъ и аляповатыхъ сюртуковъ послѣдняго покроя. Если изящество мужского наряда -- въ бѣльѣ, то чьи воротнички, по бѣлизнѣ и тонкости, сравняются съ безукоризненными батистовыми брызжами сего прекраснаго привратника? Если чтить человѣка за древность рода,-- то родъ моего швейцара теряется въ сумракѣ древней исторіи: его прапращуръ при Петрѣ Великомъ былъ дворецкимъ въ семьѣ князей Чертопхаевыхъ, а прабабушку даже взяли кормилицей во дворъ государыни Елисаветы Петровны. Развѣ эта генеалогія не достаточна, и развѣ она хуже генеалогіи графа Пршевральскаго, коего дѣдъ обокралъ казну на пятьсотъ тысячъ, или, положимъ, князя Чугаблехова, отецъ коего, по увѣренію кавказскихъ старцевъ, былъ во время боя съ непокорными горцами найденъ подъ заряднымъ ящикомъ, за что покойный генералъ Алексѣй Петровичъ Ермоловъ, не любившій шутить съ такими храбрецами, всенародно отдулъ его нагайкой? Читатель мой видитъ, что не всегда выгодно разсказывать родословную своихъ ближнихъ, особенно, если наши собственные предки не ходили въ Палестину съ королемъ Ричардомъ, а мирно стояли на правежѣ или за мѣстничество были биваемы батогомъ нещадно! Остережемся лучше отъ излишней запальчивости, и если судьба, въ награду нашего благонравія, пошлетъ намъ друга въ родѣ швейцара князей Чертопхаевыхъ,-- то потщимся быть ей благодарными, не входя ни въ какія кляузныя, зловредныя, придирчивыя розысканія.
Дружба моя съ симъ велемудрымъ привратникомъ, коего зовутъ Макаромъ и по батюшкѣ Парфеновичемъ, началась вотъ по какому случаю. На вечернемъ увеселеніи у вашего покорнѣйшаго слуги, художникъ Плясуновъ, прозванный отшельникомъ за свою косматую голову и взоръ, исполненный крайняго свирѣпства, съ легкомысленностью, къ сожалѣнію, свойственною нѣкоторымъ русскимъ живописцамъ, даже талантливымъ, объявилъ, что всѣ древніе живописцы Италіи -- сущіе скоты, а что истинное искусство началось въ Европѣ, кажется съ пейзажей господина Айвазовскаго. Странное сіе увѣреніе поддержалъ, къ негодованію всей публики, блистательный Симонъ (Simon) Щелкоперовъ, и не только поддержалъ съ заносчивостью, но даже прибавилъ, что столь прославленный Рафаэль есть свинья, достойная публичнаго поруганія. Я хорошо зналъ, что отаитянина не вразумишь; къ тому же онъ говорилъ лишь въ общихъ выраженіяхъ, но Симона я счолъ долгомъ спросить, гдѣ видѣлъ онъ картины Рафаэля, никуда не выѣзжая изъ Сѣверной Пальмиры? Тогда Симонъ мнѣ сказалъ, что такой вопросъ ясно показываетъ, какое дурное знакомство я имѣю, и какъ мало мнѣ извѣстны аристократическіе дома Петербурга, наполненные картинами Рафаэля. Я уже готовился разразить въ прахъ это нелѣпое увѣреніе, и даже принесъ печатную книгу, вычислявшую всѣ музеи и дома, обладающіе Рафаэлями, когда Евгенъ Холмогоровъ, истинный петербургскій грибъ, со всѣми пороками и затѣями Петербурга, рѣшилъ, что во всемъ мірѣ нѣтъ и не можетъ и не должно быть такихъ Рафаэлей., какіе имѣются во дворцѣ княгини Чертопхаевой. Я покачалъ головой и отозвался, что это вздоръ, и что одинъ взглядъ на сказанныя картины, хотя я ихъ и не знаю, убѣдитъ всякаго въ противномъ.
-- И такъ что жь мѣшаетъ тебѣ удостовѣриться? сказалъ великосвѣтскій Евгенъ: -- когда молодой князь пріѣдетъ изъ своего имѣнія, я сообщу ему твой отзывъ, мы возмемъ тебя, и онъ за долгъ свой сочтетъ показать тебѣ чертопхаевскую галерею.
-- Да какъ же я при самомъ владѣльцѣ подлыхъ картинъ назову ихъ негодными? возразилъ я Евгену: -- могъ бы ты, свѣтило изящества, хотя подумать объ этомъ. Лучше оставь меня самого осмотрѣть картины; у меня въ головѣ кроется хорошая мысль, и я приведу ее въ исполненіе.
Хорошая мысль, про которую упомянулъ я тогда, заключалась въ слѣдующемъ. Палаццо Чертопхаевыхъ стояло въ двадцати шагахъ отъ моего дома, а величественный швейцаръ, часто выглядывавшій изъ зеркальныхъ стеколъ подъѣзда, давно уже возбуждалъ во мнѣ живѣйшее желаніе на дружбу. Въ настоящую пору дворецъ стоялъ пустой; окна его были замазаны чѣмъ-то бѣлымъ; Макаръ Парфентьичъ, вѣроятно, оставался за старшаго, ибо цѣлые дни проводилъ, стоя у дверей въ домашнемъ сюртукѣ, безъ портупеи и золота, нюхая табакъ и презрительно обзирая проходящихъ смердовъ въ родѣ нашего брата. Съ однимъ лишь изъ сосѣдей привратникъ обходился не безъ нѣкотораго дружелюбія, впрочемъ болѣе снисходительнаго, нежели горячаго: то былъ статскій совѣтникъ Акимъ Акимовичъ Потапенко, рекомендованный мнѣ зефиромъ Максимомъ Петровичемъ для занятій по дрянному тяжебному дѣлу, прошлый годъ свалившемуся на меня, вмѣстѣ съ однимъ почти что такимъ же дряннымъ наслѣдствомъ. Чрезъ Потапенку я устроилъ знакомство съ Макаромъ Парфентьичемъ, и въ одинъ свѣтлый осенній денекъ, когда швейцаръ, сидя у подъѣзда на стулѣ, зѣвалъ болѣе обыкновеннаго, статскій совѣтникъ почтительно представилъ ему меня, какъ охотника до старыхъ картинъ, жаждущаго осмотрѣть сокровища, скрывающіяся въ великолѣпномъ домѣ князей Чертопхаевыхъ.
Швейцаръ, какъ и слѣдуетъ, обошолся съ нами очень сухо, а Акима Акимыча даже распекъ, и, какъ оказалось, имѣлъ на то полное право. Покойный мужъ княгини когда-то начальствовалъ канцеляріею, гдѣ служилъ нашъ чиновникъ, вслѣдствіе чего, какъ оно водится и въ наше время у знатныхъ баръ, безвозмездно употреблялъ старичка для своихъ домашнихъ порученій. Тоже продолжала дѣлать и вдовствующая княгиня. Акимъ Акимычъ же, хотя и не получалъ ровно никакого вознагражденія за свои труды, но все-таки немало ими гордился. Послѣ этого весьма естественно, что и швейцаръ Макаръ Парфентьичъ былъ относительно Потапенки, какъ бы стариннымъ сослуживцемъ. "Чѣмъ другимъ показывать старыя картины", сказалъ онъ статскому совѣтнику, "лучше бы вы, Акимъ Акимовичъ, сами въ домъ-то заходили почаще. По улицѣ шмыгаете съ утра до вечера, а нѣтъ того, чтобъ спросить, все ли въ порядкѣ! Поваръ Антипъ вторую недѣлю какъ запилъ; каретникъ такъ и не привозилъ коляски; старая француженка, что на пенсіи, съ Дуняшкой горничной подралась. Не мнѣ съ этимъ народомъ вѣдаться: я знаю себѣ только чистые покои, или себѣ тамъ порядокъ наружный. Сбѣгайте-ка, да приструньте всю эту орду -- на то вашъ братъ и чиновникъ, а потомъ ужь и потолкуемъ".