Акимъ Акимычъ покорно проскользнулъ въ маленькую калитку (створчатыя желѣзныя ворота съ позолотой были крѣпко заперты), я же, почти обезкураженный величавымъ пріемомъ, вынулъ изъ кармана круглую табакерку и, осторожно скрипнувъ крышкою, поднесъ сіе орудіе новому моему знакомцу. Подумаешь, отъ какихъ иногда ничтожныхъ случаевъ зависитъ удача предпріятій и дружба человѣческая! Въ моей табакеркѣ, купленной единственно ради сего случая, по моему незнанію, заключался зеленый табакъ, преподлый и дешевый, но забористый. И что же? презрѣнный этотъ табачище съ разу понравился эпикурейцу-швейцару, избалованному благовонными табаками Франціи, Амерки и Гишпаніи. Такъ Потемкинъ, великолѣпный князь Тавриды, послѣ соловьиныхъ мозговъ и молоковъ мурены, требовалъ соленаго огурца и дешевой севрюжины! Первая понюшка такъ пробрала Макара Парфентьича, что слезы покатились изъ его глазъ, и голова затряслась, словно при электрическомъ ударѣ.

-- Ай да табачокъ! провозгласилъ онъ, чихнувши такъ, что мимоидущая дама вскрикнула отъ испуга: -- просто по всѣмъ жилкамъ словно огня пустили. Гдѣ это вы такую омегу отыскали? Готовую берете, или сами готовите?

-- Самъ готовлю, отвѣчалъ я: -- по особливому секрету.

-- То-есть, это выходитъ, настоящій сам-пан-тре! со смѣхомъ сказалъ привратникъ, ударяя меня по плечу, и весь повеселѣвши. Натурально, что я, въ свою очередь, поспѣшилъ радостно, но почтительно засмѣяться, какъ смѣются представляющіеся чиновники, когда министръ, кивающій имъ головой, вдругъ разрѣзвится и отпуститъ шуточку {Я совсѣмъ было вознамѣрился вычеркнуть сіе мѣсто, какъ нѣсколько обидное для моего достоинства, но теперь удерживаюсь. Вчера видѣлъ самого Холмогорова въ гостиной княгини Татьяны Арсеньевны: онъ такъ вилялъ передъ хозяйкой, и такъ угодливо смѣялся на всѣ остроты графа Автона Борисыча, что я подумалъ невольно: на какомъ же основаніи мнѣ-то воспретить некоторую подлость передъ моимъ Макаромъ Парфѳетьичемъ?}. Дружба наша завязалась прочно, еще минута, и передъ моимъ носомъ очутилась табакерка швейцара, серебряная подъ чернетью.

-- Глядите сюда, сказалъ онъ ласково: -- вотъ самый лучшій табакъ pane; самъ французъ магазинщикъ принесъ въ подарокъ: такого табаку, я думаю, иной нѣмецкій посланникъ отродясь не видывалъ. А по совѣсти вамъ скажу, вкуса въ немъ совсѣмъ нѣтъ никакого: нюхаешь словно труху, и радости отъ него не видно нисколько. Для моды одной набиваешь носъ этакой дрянью, вотъ она какая жизнь наша: не то нюхай, что самъ хочешь, а нюхай, что въ высокомъ обществѣ принято! Я предложилъ ему подѣлиться своимъ зеленчакомъ, и Макаръ Парфситьичъ собрался было выкинуть весь запасъ pane на мостовую, но опомнился и не опросталъ табакерки. "Лучше отдамъ Акиму Акимычу", сказалъ онъ въ объясненіе: "для чего кидать доброе: бѣдный человѣкъ спасибо скажетъ. А вы насыпьте-ка вотъ сюда, въ жилетный карманъ: это баронъ фонъ-Шельменштромъ всегда такъ табакъ держитъ. Сказывалъ онъ даже молодому князю, что какой-то прусскій король Фридрихъ по всѣмъ карманамъ мундира своего табакъ сыпалъ. Вотъ такъ, спасибо, а теперь можно посмотрѣть и картины. Что вы торгуете ими, али сами пишете?"

Я отвѣчалъ, что самъ немножко малюю, да плохо, и думаю бросить.

-- И бросьте, сказалъ швейцаръ, поставивъ на свое мѣсто какого-то испитаго дѣтину въ красномъ камзолѣ, а затѣмъ направился со мной вверхъ по пышной лѣстницѣ.-- Смирному человѣку оно не годится. Не люблю и господъ художниковъ: фанаберія у нихъ самая непристойная. У нашего молодого князя -- стыдно сказать, а утаивать грѣхъ -- по понедѣльникамъ бываетъ всякій дрянной народъ -- извѣстно, его однолѣтки: княгиня-то, конечно, такую сволочь и въ прихожую не пуститъ. Что же вы думаете? разъ приходитъ ко мнѣ камердинеръ, старый Антонъ, чуть не плачетъ, даже руки трясутся: "Другъ мой, Макаръ, говоритъ, пришли послѣднія времена: ужь давно мнѣ тошно за столомъ служить у князя, а вчера-то вечеромъ чуть руки не отнялись. Смотрю я, за ужиномъ сидитъ и съ гостями вино пьетъ -- кто бы ты думалъ?-- изъ Покровскаго нашего села дьячковъ внучекъ! Самъ волосатый такой, во фракѣ, а ленточка въ петлицѣ нѣмецкая -- буфетчикъ мнѣ и шепнулъ: большой художникъ сталъ, картины въ сажень валяетъ! Не могу ему блюда подать: хоть убей, ничего со стыда не вижу!"

-- Ишь ты, одобрительно замѣнилъ я: -- старый слуга, извѣстно, новыхъ порядковъ не любитъ.

-- Да, мой батюшка, каково старому слугѣ-то, весь свой вѣкъ при князьяхъ и графахъ бывши, самымъ высокимъ, даже, такъ сказать, владѣтельнымъ особамъ блюда подававши, этакъ дьячкову внуку за столомъ прислуживать? Ишь она, художницкая-то фанаберія! мало того, что въ гости пришолъ, да еще за ужинъ усѣлся, какъ равный! Не позволилъ бы этого старый князь, не позволилъ; да въ старое время такихъ дѣлъ и не слыхали. Иностранцевъ тамъ разныхъ съ собой за столъ сажали, а этакого безобразія... и Макаръ Парфентьичъ только плюнулъ.

-- Ну, а иностранцевъ сажали за столъ въ старое время? спросилъ я.