Много лѣтъ тому назадъ, задуманъ былъ мною цѣлый рядъ статей о проявленіи поэтическаго элемента съ современномъ искусствѣ, какъ русскомъ, такъ и иностранномъ. Я собирался устроить охоту на поэзію, ловить ее вездѣ, гдѣ она только намъ сама скажется, въ книгахъ и въ картинныхъ галлереяхъ, въ стихахъ и, пожалуй, въ газетныхъ статьяхъ, на пирахъ и на тихихъ бесѣдахъ, въ оперѣ и въ балетѣ, пожалуй, хоть въ сельскомъ уединеніи, пожалуй, хоть въ юношескихъ бесѣдахъ объ искусствѣ. Если гора не хочетъ идти къ Магомету, Магометъ съумѣетъ самъ подойти къ горѣ, ежели поэзія, наполняющая всю жизнь образованнаго человѣка и всякое созданіе просвѣщенной фантазіи, прячется отъ вѣтреныхъ дилетантовъ и близорукихъ цѣнителей,-- люди, ее видящіе и ей сочувствующіе, должны становиться посредниками между поэтомъ и публикой. Повсюду раздаются жалобы на отсутствіе поэзіи, господинъ Ѳедоръ Глинка уже оплакалъ это отсутствіе достодолжными стихами, а многіе читатели готовы согласиться съ нимъ въ томъ, "что не стало у людей поэзіи и что души ихъ полны пресностью магнезіи". Литература, театръ, искусство -- говорятъ намъ -- повсюду стремятся къ реальности и простотѣ слишкомъ простой, отличающейся только отсутствіемъ тѣней и красокъ. Многіе жалуются, что общая погоня за дѣйствительностью убиваетъ фантазію поэтическую. По чьему-то выраженію, европейскіе артисты всякаго сорта сажають свою публику на супъ и на кашу, пищу, конечно, сытную и доступную массѣ, но не удовлетворяющую гастрономовъ. Въ самомъ дѣлѣ -- интеллектуальные лакомки забыты поэтами. Права гастрономовъ слишкомъ дерзко нарушены. Если мы хотимъ чего-нибудь иного, кромѣ каши и супа,-- за что же сажать насъ на супъ и кашу? Если мы хотимъ поэзіи и жалуемся на недостатокъ поэзіи, отчего не принять въ соображеніе нашихъ скромныхъ жалобъ?
Начиная мои бесѣды, я не обѣщаю быть акуратнымъ въ ихъ печатаніи и не рѣшаюсь держаться какой-нибудь системы въ моихъ очеркахъ. Чаще всего стану я говорить о твореніяхъ, богатыхъ поэзіею, но иногда въ моихъ статьяхъ о поэзіи не будетъ сказано и одного слова. Ограничимъ кругъ нашихъ дѣйствій заранѣе, для того, чтобъ не заблудиться въ пустынѣ или въ армидиныхъ садахъ, все равно, но заблудиться вездѣ непріятно. Поэзія стараго времени, поэзія уже повѣданная свѣту и воспринятая свѣтомъ, не должна составлять предмета нашихъ изысканій, мы не станемъ дѣлиться съ читателемъ восторгами, возбужденными чтеніемъ "Иліады" или третьей пѣсни "Чайльдъ-Гарольда", видомъ колизея или корреджіевой головки. Еслибъ намъ пришлось заговорить объ артистѣ уже славномъ и полномъ, мы станемъ касаться только тѣхъ частей его труда, которыя еще остаются во мракѣ -- исторія, часто случающаяся съ твореніями величайшихъ поэтовъ. Но главная наша цѣль есть поэзія новая и намъ современная -- между горами золотыхъ монетъ и медалей, намъ будутъ принадлежать только выбитыя при насъ, въ наши годы, нашими братьями по искусству. Въ громадномъ поэтическомъ лексиконѣ всѣхъ народовъ, намъ нужно будетъ нападать только на новыя слова, хотя бы эти новыя слова не имѣли въ себѣ никакого очень важнаго значенія. Надо слѣдить по возможности за всѣмъ, что будетъ принесено поэзіи каждымъ новымъ годомъ, новымъ мѣсяцемъ, новой недѣлей и новымъ днемъ. Трудъ очень трудный и конечно несоразмѣрный съ силами поверхностнаго любителя, но наша обязанность не терпитъ ни стѣсненій, ни отвѣтственности,-- мы сдѣлаемъ нѣсколько первыхъ шаговъ,-- съ насъ будетъ довольно и этой заслуги. Сверхъ того, не надо преувеличивать себѣ всей важности задачи -- въ наше время новыя слова въ поэзіи даются туго. Европа полна переводчиками, которыхъ только принято звать поэтами, художниками, артистами. Эти tradittori переводятъ на свой личный языкъ, на свое полотно, на свои средства, то, что было прежде сдѣлано и сказано лучше ихъ. Артисты, имъ подобные, не. дадутъ намъ много чистаго золота, монетъ съ новымъ штемпелемъ. Они обработываютъ и портятъ готовый металлъ; въ рудникахъ же копаются весьма немногіе, потому-что въ поэтическихъ рудникахъ работать чрезвычайно трудно.
Этотъ великій трудъ, безъ котораго невозможно въ наше время находить чистыхъ жилъ поэтическаго золота, есть одна изъ характернѣйшихъ сторонъ современнаго искусства. Исторія калифорнскихъ золотопромышленниковъ, есть исторія добыванія поэзіи. Сперва самородки, потомъ богатыя жилы на поверхности земли, потомъ оскудѣніе золота на этой самой поверхности. Сперва нужно только нагнуться, чтобъ обогатить себя, потомъ надо приниматься за трудъ довольно легкій, потомъ наступаетъ трудъ тягостный и минуты горькаго безсилія. Тамъ, гдѣ прежде работало дитя, и работало съ успѣхомъ,-- сильный человѣкъ бросаетъ заступъ и съ отчаяніемъ говоритъ дерзкое слово: "въ землѣ нѣтъ болѣе золота!" Человѣкъ этотъ глупъ, само собою разумѣется. Золото есть, глубоко подъ его ногами вьются никому незримыя жилы, но гдѣ взять силу, чтобъ до нихъ добраться? Всѣ мы, вопіющіе о томъ, что не стало у людей поэзіи, поступаемъ не умнѣе сказаннаго золотопромышленника. Однѣ только натуры мужественныя и обязанныя трудиться во что бы ни стало, продолжаютъ работы, съ разнымъ успѣхомъ. Не обогащается почти никто, но многіе выносятъ на свѣтъ Божій новый металлъ изъ новыхъ жилокъ. Многіе погибаютъ безъ всякаго успѣха -- и грѣхъ тому, кто смѣется надъ ними!
Вообще въ наше время -- безъ силы нельзя быть поэтомъ. Энергія прежде всего, поэтъ безъ энергіи теперь тоже, что рудокопъ безъ двухъ могучихъ рукъ. По моему искреннему убѣжденію -- на нашемъ вѣку мы не увидимъ ни одного поэта безъ энергіи, мы уже не узримъ ни одной "аттической пчелы" или "нѣжнаго Расина". Впрочемъ, незачѣмъ браться за предсказанія, когда исторія послѣднихъ европейскихъ знаменитостей ясно подтверждаетъ мою мысль. Пересчитайте имена поэтовъ-руководителей недавней эпохи: кто изъ нихъ былъ слабъ но жизни или сантименталенъ по духу своихъ твореній? Гёте, Байронъ, Скоттъ, Борисъ, Краббъ, Карлейль, Бальзакъ, поэты, которыхъ уже оцѣнилъ или начинаетъ оцѣнивать нашъ вѣкъ, были всѣ безъ исключенія особами, исполненными великой силы въ душѣ и въ своей поэзіи. Имъ только приходилось впору проникать въ нѣдра земли и выносить оттуда, иногда груды чистаго золота, иногда руду смѣшанную и необработанную. Послѣ этихъ атлетовъ, трудъ какъ будто облегчился, стоило только спускаться по ихъ слѣдамъ и подбирать все, ими оставленное безъ вниманія. Это занятіе и теперь тянется кое-какъ, но долго не можетъ протянуться. Нужны новые атлеты и новыя усилія, надобенъ новый расходъ духовнаго могущества и поэтической энергіи.
И вотъ вслѣдствіе какихъ соображеній, всякій разъ, когда при мнѣ хвалятъ какого нибудь совершенно новаго поэта, прозаика или живописца, я считаю долгомъ спросить прежде всего: "замѣтна ли сила въ его произведеніяхъ?" Изъ этого не слѣдуетъ, чтобъ я жаждалъ только одной новой поэзіи, идей только-что высказанныхъ, "образовъ еще никѣмъ не выводимыхъ изъ мрака". Я не жду новаго глашатая истины и не рвусь душою къ поэтамъ, еще не явившимся; на короткій человѣческій вѣкъ, слишкомъ достаточно и той поэзіи, которую мы уже имѣемъ. Но, не могу скрыть отъ читателя, таинственный, тяжкій процессъ добыванія поэтическаго золота занимаетъ меня до невыразимой степени. "Боги", сказалъ кто-то изъ древнихъ, "съ улыбкой взираютъ на смертнаго, мужественно борящагося съ трудами" -- и по всей вѣроятности, во время работъ геркулесовыхъ, весь Олимпъ не сводилъ взоровъ съ Алкида. въ наши дни, поэтъ, гордо выносящій изъ оскудѣвшаго рудника малую частицу чистаго золота, достоинъ привлечь къ себѣ всѣ глаза, сдѣлаться общимъ любимцемъ. Но какъ часто міръ не замѣчаетъ ни поэта, ни его алкидовскихъ трудовъ, ни металла имъ вынесеннаго! Какъ часто публика рукоплещетъ шарлатану, и даже, хваля достойнаго поэта, хвалитъ его какъ-то слѣпо, не чувствуя и не сознавая его главной заслуги! Жизнь и смерть писательницы, имя которой выставлено въ заглавіи нашего очерка, ясно показываетъ, что мы и паши самонадѣянные современники еще не вполнѣ умѣемъ цѣнить поэтовъ, сильныхъ но таланту, первоклассныхъ по части познанія поэзіи!
За пять или за шесть мѣсяцевъ до настоящаго дня, въ тихомъ уголку іоркскаго графства, въ пріютѣ небогатаго сельскаго священника, окончила свою недолгую жизнь одна изъ самыхъ необыкновенныхъ женщинъ-писательницъ, когда-либо являвшихся на свѣтъ. Корреръ-Белль, авторъ романовъ "Дженъ Эйръ", "Шарли" и "Вильетъ", унесъ съ собой въ могилу талантъ почти безпримѣрный по силѣ и поэзіи, въ немъ слившихся. Многіе читатели пожалѣли о писательницѣ, многіе критики сказали о ней доброе слово въ некрологахъ, тѣмъ все и кончилось, и пишущій эти строки не думалъ протестовать противу общей холодности, пока ему не пришлось прочитать во второй разъ послѣдняго романа Корреръ-Белля, о которомъ ему предстоитъ бесѣдовать съ читателемъ. Участь корреръ-беллева романа "Вильетъ" была хуже участи его первыхъ произведеній {"Дженъ Эйръ" и "Шарли", оба романа переведены на русскій языкъ: первый удовлетворительно, второй весьма худо, съ измѣненіями и сокращеніями.}: критика встрѣтила его болѣе, чѣмъ холодно и тѣмъ стала въ совершенный антагонизмъ съ читателемъ. Читатель смутно догадывался, что въ его рукахъ находится произведеніе, далеко выходящее изъ уровня посредственности, а между тѣмъ пламеннѣйшіе поклонники Корреръ-Белля не переставали твердить ему: "новый романъ есть вещь неудачная". По всей вѣроятности, самъ авторъ раздѣлялъ мнѣніе близорукой критики, но если бы онъ и вполнѣ передался на ея сторону, еслибъ даже онъ тысячу разъ печатію осудилъ новое произведеніе своей фантазіи, я все-таки скажу тысячу разъ: "Вильетъ" есть одно изъ замѣчательнѣйшихъ произведеній за всѣ послѣдніе годы, и, можетъ быть, замѣчательнѣйшая изъ книгъ, когда-либо написанныхъ женщиною. Въ этомъ романѣ слишкомъ много поэтической силы для того, чтобъ онъ могъ быть причисленъ къ обыкновенному разряду романовъ. Сила эта выказывается въ каждой строкѣ произведенія: она пророчила автору блистательнѣйшую будущность, назначала ему почетное мѣсто въ ряду истинныхъ поэтовъ нашего времени, и теперь заставляетъ насъ горько скорбѣть о невознаградимой утратѣ.
Энергія творчества, та поэтическая сила, про которую мы уже говорили столько разъ, рѣдко встрѣчается въ женщинахъ-писательницахъ, по причинамъ весьма понятнымъ, и о которыхъ не стоитъ распространяться. Если этотъ высокій даръ изрѣдка и дается женщинамъ, по своей разнообразной жизни, страстямъ, или по общественному положенію, выведеннымъ изъ обычной среды, то онъ нерѣдко имѣетъ ложное примѣненіе. Г-жа де-Сталь и Жоржъ Сандъ могутъ назваться поэтами, одаренными силой, но сила эта, если позволено будетъ такъ выразиться, направлена къ безсилію. Въ дифирамбахъ и протестахъ никогда не будетъ дѣйствительной жизни, какъ бы ни удавались эти дифирамбы и протесты, сколько бы поэзіи не было на нихъ истрачено. Истинно сильный и современный поэтъ строитъ свое зданіе изъ матеріала, находящагося подъ его руками. Онъ не станетъ подражать зодчему, бросившему свою работу потому, что вмѣсто бѣлаго мрамора, ему дали простой кирпичъ, или садовнику, сѣтовавшему на то, что на дубахъ не ростутъ ананасы. Истинный поэтъ нашихъ дней помогаетъ себѣ самъ, подобно Робинзону, воздѣлывая ненаселенный островъ и созидая себѣ жилище и покойное, и свѣтлое, и безопасное. Въ этомъ робинзоновскомъ талантѣ судьба часто отказывала и г-жѣ Сталь, и г-жѣ Дюдванъ и многимъ мужчинамъ-писателямъ, пользующимся громадною славою; но онъ горѣлъ въ груди Корреръ-Белля, простой, одинокой и, по всей вѣроятности, некрасивой женщины, не видавшей во всю жизнь ни свѣтскаго блеска, ни политической дѣятельности, ни живописнѣйшихъ странъ Европы, ни страстей жаркихъ и необузданныхъ.
Въ настоящія минуты я охотно далъ бы многое за хорошую и откровенную біографію автора "Вильетъ". Это не прихоть и не простое любопытство. Я очень люблю Мура, Шиллера, Диккенса, Саида, но знакомиться съ событіями изъ ихъ жизни не желаю вовсе. Семейныя бумаги Кановы и Маколея могутъ пропасть безъ слѣда, не возбудивъ во мнѣ особеннаго сожалѣнія. Всѣ эти люди много жили, многое видѣли, были одарены отъ Бога кто талантомъ, а кто геніемъ, исполнили свое назначеніе и получили признательность современниковъ. Не то съ исторіей женщины, по видимому, не имѣющей никакой исторіи. Миссъ Броунтъ или Бронти, сочинительница "Дженъ Эйръ" и "Вильетъ", какъ значится изъ короткихъ журнальныхъ свѣдѣній и нѣсколькихъ строчекъ изъ ея твореній, родилась гдѣ-то въ сельскомъ уединеніи; молодость свою провела, исполняя должности классной дамы или гувернантки, нѣсколько лѣтъ жила въ Брюсселѣ, посреди чужого семейства; накопивъ немного денегъ, поселилась въ Іоркшайрѣ, съ двумя сестрами, которыя обѣ умерли, вышла замужъ за небогатаго человѣка и наконецъ выступила на литературное поприще, гдѣ нашла европейскую знаменитость. Интересъ ея жизни -- внутренній, а не внѣшній, и вотъ почему онъ меня интересуетъ. Мнѣ желательно знать, какимъ мышленіемъ дошла эта необыкновенная женщина до сознаванія поэзіи въ жизни, до вдохновеннаго чутья, по которому узнается поэтъ, до творческой энергіи, помогшей ей добывать золото тамъ, гдѣ понапрасну копаются тысячи поэтовъ, подготовленныхъ къ труду и жизнью глазъ, и жизнью ума, и жизнью сердца. Мнѣ хотѣлось бы проникнуть въ тайники творческаго духа, въ лабораторію генія, подсмотрѣть подробности его труда, его мышленія, узнать всѣ его эскизы, попытки, первыя удачи и неудачи. "Сила посреди тишины", говоритъ одинъ моралистъ: "есть зрѣлище истинно прекрасное",-- и жажда такого зрѣлища нѣсколько извиняетъ мое любопытство. Какъ пришла эта сила, откудова далась она, какъ зародилась она посреди тишины и жизненнаго бездѣйствія? Я способенъ молча любоваться на дивныя картины мастеровъ въ галлереѣ любителя, въ царскомъ музеѣ,-- но когда я вижу ряды художественныхъ произведеній, въ какой нибудь пустынной залѣ заброшеннаго и тихаго дома, мое наслажденіе какъ-будто живѣе, чувство любопытства начинаетъ меня безпокоить и десятки вопросовъ сами просятся на уста.
Чтобъ понять, на сколько послѣдній романъ Корреръ-Белля выше всѣхъ его прошлыхъ произведеній, и какъ рѣзко отдѣляется онъ отъ всей массы новыхъ и хорошихъ произведеній Фантазіи,-- нужно сообразить только одно обстоятельство: вся эта книга, отъ первой главы до послѣдней, пропитана чистою, новою, незаимствованною поэзіею. При чтеніи романа, интрига котораго проста, бѣдна, несложна, вы чувствуете себя подъ вліяніемъ силы, противъ которой нельзя бороться, силы, увлекающей и повергающей васъ въ океанъ житейской поэзіи, мимо которой вы тысячу разъ проходили безъ вниманія, которую цѣнить вы не умѣли или не имѣли таланта. Будь интрига "Вильетъ" сложнѣе, характеры книжнѣе, авторъ самъ бы испортилъ половину своего дѣла. Въ настоящее же время онъ будто говоритъ читателю: "вотъ тебѣ простѣйшая изъ исторій -- исторія некрасивой классной дамы въ дѣвичьемъ институтѣ. Не обуздывай своей насмѣшливости, дай волю своему предубѣжденію, не жди отъ меня ничего, говори смѣло, принимаясь за книгу: "что она можетъ дать мнѣ, о чемъ она можетъ сообщить мнѣ?" Но уже на первыхъ главахъ ты будешь весь мой, если только въ твоемъ сердцѣ есть священная искра, если ты еще не испорченъ духомъ, если чудеса фантазіи для тебя святы. Гляди -- изъ ничтожнаго матеріала передъ тобою палаццо поэзія. Этотъ самый камень, мимо котораго ты сто разъ проходилъ хладнокровно, пошелъ на основаніе всего зданія. Этотъ скучный пейзажъ, объясненный моими словами, освѣщенный моимъ освѣщеніемъ, стоитъ роскошнаго сада. Эти залы и корридоры дрянного женскаго пансіона, напомнятъ тебѣ лучшіе, свѣжіе, школьные годы твоей жизни. Эти дѣти, уныло согнувшіеся надъ учебными книгами, живутъ со всѣми своими добрыми качествами и слабостями, и будутъ играть съ тобой, какъ живыя. Неизящная моя героиня станетъ тосковать, любить, и ты станешь любить, тосковать вмѣстѣ съ нею, ея участь будетъ тебѣ близка, какъ участь дорогой сестры сердца. I! не думай, чтобы до всего этого результата я дошла обычнымъ путемъ наблюдательныхъ романистовъ, опутывая тебя искусной паутиной вѣрныхъ описаній и рисуя передъ тобой нѣчто подобное картинамъ мелкихъ фламандскихъ художниковъ -- такая система вѣрна и хороша,-- но я но беру ничьей системы; я дѣйствую и стану дѣйствовать по своему. И только стану затрогивать тѣ струны твоего сердца, которыхъ никто не затрогивалъ, и ты увидишь, что изъ того выйдетъ.
Читатель догадывается, что подробно разбирать "Вильетъ" я не стану, выписки не сдѣлаю ни одной и вообще не предамся многословію, такъ непріятному въ бѣглыхъ замѣткахъ Но мнѣ хотѣлось бы, чтобы, перечитывая этотъ романъ съизнова, иной любитель поэзіи могъ прослѣдить за впечатлѣніемъ, имъ на меня произведеннымъ, и со строгостью провѣрить мои замѣтки о той творческой энергіи автора, которая заливаетъ поэзіею сцены и предметы, по видимому, неспособные быть представленными подъ поэтическимъ угломъ зрѣнія. Всякій поэтъ (это уже давно сказано) обязанъ или говорить то, чего никто еще до него не выговаривалъ, или говорить старыя вещи такъ, какъ до него никто ихъ не сказывалъ. Въ обоихъ этихъ занятіяхъ мистриссъ Броунтъ, т. е. Корреръ-Белль, имѣетъ мало себѣ равныхъ; умъ ея, развитый одиночествомъ, самостоятеленъ до крайности, а фантазія, присущая ея природѣ, не имѣетъ ничего общаго съ фантазіей поэтовъ, раздражающихся "плѣнными мыслями". Потому, съ первыхъ главъ романа дѣйствіе идетъ смѣло, хотя и не совсѣмъ еще вѣрнымъ шагомъ. На сценѣ три лица; бѣдная дѣвочка Люси Сно, героиня произведенія, бодрая старуха мистриссъ Грагамъ-Бреттонь, не то хозяйка, не то воспитательница безпріютной особы, и сынъ старушки, избалованный но добрый и смѣлый мальчишка Джонъ, гордость и будущее утѣшеніе своей матери. Оба послѣднія лица любятъ Люси и обращаются съ ней дружески, но дѣвушка все-таки чужая въ ихъ домѣ, и платя за ласки полной преданностью, все-таки хранитъ въ сердцѣ споемъ много любви, которой нѣкуда истратить. Подобно всѣмъ умнымъ дѣтямъ, взрослымъ и развившимся безъ материнской ласки, въ кругу людей постороннихъ, Люси съ раннихъ лѣтъ живетъ пассивной, созерцательной жизнью, и не дѣйствуетъ, а скорѣе играетъ роль зрителя во всемъ, вокругъ нея происходящемъ. Но свѣжесть юной натуры такъ велика и сама натура такъ богата, что замѣтки Люси о первыхъ годахъ ея молодости будто рисуютъ передъ нами цѣлый рядъ картинъ, до крайности увлекательныхъ. Припомните книги, читанныя вами въ дѣтствѣ, призовите на память ощущенія, испытанныя въ то время, когда воспріимчивая сила души вашей не была притуплена разнообразіемъ жизненныхъ событій, и вы найдете въ этихъ воспоминаніяхъ какую-то особенную свѣжесть, рельефность, картинность. Сказаныя достоинства оживляютъ собой первыя страницы произведенія до тѣхъ поръ, пока на сцену не выходитъ новое лицо, обрисованное до того обворожительно, что оно, такъ сказать, затмеваетъ собой достоинства первыхъ главъ и даже слишкомъ сильно приковываетъ къ себѣ читателя.