Это новое лицо -- дѣвочка шести лѣтъ, маленькая, худенькая, хорошенькая и развитая не по годамъ. Ее зовутъ Полина Мери, или въ сокращеніи Полли, она прислана своимъ отцомъ на время, въ семейство Грагамъ-Бреттонъ. Утвердительно можно сказать одно: со времени Павла Домби ни въ одной литературѣ не появлялось подобнаго лица,-- мало того -- намъ кажется, что слава Диккенса, какъ живописца дѣтей, едва ли не померкла со дня появленія "Вильетъ" съ его Полиной Мери. Ничего сходнаго между Павломъ и Полли найдти мы не можемъ, оба поэта, начертавшіе два дѣтскіе типа, идутъ каждый по своей дорогѣ, по Павелъ Домби привязываетъ насъ не одной своей персоной, онъ трогаетъ наше сердце грустнымъ положеніемъ, въ какое поставилъ его авторъ,-- между тѣмъ, какъ Полина Мери интересуетъ насъ собой, и только собою {Съ Павломъ Домби скорѣй можно сравнивать маленькую Элленъ Борнсъ, образъ которой такъ грустію проходитъ передъ умственнымъ окомъ читателя въ первой части "Дженъ Эйръ".}. Я видѣлъ взрослыхъ людей, со слезами читавшихъ описаніе послѣднихъ дней маленькаго Павла, и конечно Диккенсъ сдѣлалъ многое; но кто изъ насъ способенъ холодно читать описаніе дѣтскихъ страданій, думать объ умирающемъ дитяти безъ сильнаго внутренняго волненія? Когда Полли Корреръ-Белля вызываетъ слезы на наши глаза, плача о томъ, что молодой Джонъ Грагамъ не пустилъ ее въ свою комнату, мы состоимъ уже подъ вліяніемъ поэтической фантазіи, безъ всякой примѣси. Авторъ не пользуется занимательностью событій и драматическимъ положеніемъ, онъ не разсчитываетъ на слезы жгучаго состраданія съ нашей стороны. За что же мы такъ любимъ Полину Мери? Почему съ ея перваго появленія въ романѣ, съ той минуты, какъ изъ маленькой связки, закутанной въ шаль и принесенной въ комнату человѣкомъ, раздался тоненькій и серьезный голосъ: "пожалуйста, поставьте меня на полъ, я могу одна стоять и сидѣть", до той ночи, когда малютка отчаянно плачетъ, простившись съ Грагамомъ и передаетъ Люси тайны своего семилѣтняго сердца, мы слѣдимъ съ жадностью за каждымъ шагомъ дитяти, за каждымъ его словомъ? Мы помнимъ и ея бѣлый рабочій ящикъ, и ея скамѣечку у камина, и ея пристрастіе къ Джону, за которое вѣтреный мальчикъ платитъ насмѣшками и прозваніемъ "обезьянки", мы проникаемъ въ отдаленные изгибы души маленькой дѣвочки и всюду встрѣчаемъ истину, всюду видимъ чистѣйшую поэзію. Мы прощаемся съ Полли на половинѣ первой части, и когда при концѣ второй, черезъ десять лѣтъ, встрѣчаемъ ее съизнова, крикъ радости готовъ у насъ вырваться. По какой причинѣ это лицо дѣйствуетъ на насъ такъ сильно? Почему изъ милліона дѣтей, въ разное время описанныхъ поэтами, это дитя не будетъ никогда позабыто читателемъ? Отчасти отъ великой творческой способности автора, отчасти отъ лицъ, которыми обставлена Полли и прежде всѣхъ отъ вліянія Люси, героини всего произведенія. Мы любимъ Полину Мери сердцемъ разскащика, смотримъ на нее его глазами, мы для нее тоже, что Люси, она для насъ -- интереснѣйшій товарищъ, любимое дитя, существо намъ ровное и намъ доступное. Мы уже перешли на сторону поэта и идемъ только туда, куда намъ велитъ идти его фантазія.
Разъ поставивши насъ въ такое положеніе и завладѣвъ нашей симпатіей, поэтъ идетъ уже твердымъ шагомъ, впередъ и впередъ, такъ, какъ прежде него шли великіе мастера дѣла -- Ричардсонъ и Фильдингъ, Скоттъ и Смоллетъ. Онъ разсказываетъ для разсказа, не для эффектовъ. Вѣди ость произшествій его не останавливаетъ. Дѣло происходитъ въ чистомъ и небогатомъ домѣ, передъ каминомъ и за чайнымъ столикомъ -- кромѣ старухи мистриссъ Броттонъ, пятнадцатилѣтняго школьника Джона Грагама, шестилѣтней Полли, влюбившейся въ него, какъ очень часто влюбляются шестилѣтнія дѣвочки,-- и наконецъ холодной, молчаливой миссъ Сно, другихъ лицъ не имѣется. И между тѣмъ для многихъ лицъ съ тонкимъ эстетическимъ вкусомъ, эпизодъ Полины Мери есть лучшая часть произведенія. Я самъ согласился бы съ этимъ мнѣніемъ, еслибъ не прочелъ романъ два раза, и всякій разъ съ возрастающимъ наслажденіемъ. Дѣйствительно, исторія шестилѣтней Полли прекрасна. Это первый романъ, поразившій фантазію разскащицы, то есть Люси Сно, которой уже лѣтъ около пятнадцати. Какой романъ кажется вамъ интереснѣе всѣхъ романовъ: не тотъ ли, который вы читали, когда вамъ было пятнадцать лѣтъ отъ роду.
Пропустивъ слѣдующіе года первой молодости героини и исторію ея пребыванія въ другомъ, опять чужомъ, но на этотъ разъ негостепріимномъ домѣ, безъ маленькой Феи и красиваго юноши,-- мы перейдемъ прямо къ первому шагу миссъ Сно на поприщѣ практической жизни. Ей уже двадцать лѣтъ и вѣчная зависимость, вѣчное пребываніе въ чужихъ домахъ, ей прискучили; ей хочется дѣятельности, хотя бы тяжелой, но свободно избранной. Ей надо жить отъ своего лица, трудиться отъ своего лица, идти на встрѣчу многотрудной жизни, со всѣмъ ея горемъ и однообразіемъ. Затаенная душевная сила, энергія богатой натуры, развившейся не по лѣтамъ, просятся наружу -- это состояніе духа знакомо всякой женщинѣ съ умомъ и сердцемъ, но описывать его, кажется, никто не рѣшался, лучшимъ романистамъ и романисткамъ не до того -- имъ вѣчно предстоитъ сплетать столько исторій, плавать въ такомъ океанѣ страстей книжныхъ и драматическихъ! За то, какъ хороша наша молчаливая Люси Сно, когда, вырвавшись изъ чужого дома, съ нѣсколькими золотыми монетами въ маленькомъ кошелькѣ и съ своимъ золотымъ сердцемъ въ груди, она добирается до Лондона и видитъ себя вольною и независимою на нѣсколько дней, на нѣсколько недѣль даже, посреди столицы съ двумя милліонами жителей, изъ которыхъ ни одного она не знаетъ даже по имени! Интересныя героини романовъ, бросаемыя своими авторами въ подобное положеніе обыкновенно впадаютъ въ превеликое уныніе и только со временемъ находятъ себѣ привлекательныхъ покровителей.-- Эта манера знакома намъ лучше таблицы умноженія: гигантскій городъ и затерянная въ немъ красавица, бездушная толпа и нѣжное, убитое сердце, немолчный шумъ на улицахъ и слезы въ безпріютной комнаткѣ, все это мы знаемъ и давно читали. Ничего подобнаго вы не найдете въ похожденіяхъ миссъ Люси, одаренной безстрашнымъ духомъ и юношеской натурой: она наслаждается короткими часами воли, какъ школьникъ праздничнымъ днемъ, ее тѣшитъ и комната въ гостинницѣ, ей принадлежащая, и услужливость прислуги, и право бродить по безконечнымъ улицамъ, не спрашиваясь ни у кого и не нуждаясь ни въ комъ. Но предаваясь этилъ понятнымъ радостямъ, героиня Корреръ-Белля все-таки хорошо видитъ, что ей нечего дѣлать въ Лондонѣ, что видъ города не будетъ вѣчно тѣшить ее фантазію, что, наконецъ", нельзя жить утѣхами фантазіи, особенно когда придетъ конецъ ея быстро-истощаемуся капиталу. Сообразивъ всѣ обстоятельства и вѣроятности, миссъ Люсси уѣзжаетъ изъ отечества, на послѣднія свои деньги добирается до одного заграничнаго города, называемаго Вильетъ, и поступаетъ младшей классной дамою въ пансіонъ г-жи Бенъ, о существованіи котораго узнала только во время своего переѣзда.
Городъ, настоящее имя котораго, неизвѣстно но какимъ причинамъ, скрыто подъ псевдонимомъ Выльетъ, есть Брюссель, столица бельгійскаго королевства. Въ этомъ невозможно сомнѣваться: ни одинъ путешественникъ, ни одинъ романистъ изъ новой фламандской школы писателей (отъ чтенія которыхъ да убережетъ васъ Аллахъ!) не обрисовывалъ Бельгіи и бельгійцевъ съ мастерствомъ и зоркостью фантастической классной дамы миссъ Люси Сно. Когда Бельгія, со всякимъ годомъ теряющая свою національнею физіономію, и поставляющая себѣ въ особенную честь копировать Францію въ языкѣ, одеждѣ, нравахъ и обычаяхъ,-- утратитъ совершенно всякую самостоятельность,-- изъ бѣглыхъ замѣтокъ, кое-гдѣ разсыпанныхъ но нашему роману, можно будетъ возсоздать себѣ если не бельгійскую, то, по крайней мѣрѣ, брюссельскую жизнь за сороковые годы нашего столѣтія. Легкими и широкими чертами, секретъ которыхъ дается только истиннымъ художникамъ, Корреръ-Белль, или, вѣрнѣе, сію героиня, знакомитъ насъ со всѣми особенностями этой жизни, и преимущественно съ тѣми, въ которыхъ еще имѣется хотя что нибудь поэтическое. На всякомъ шагу мы видимъ смѣсь голландской флегмы съ французскимъ обезьянствомъ, наслѣдственной разсчетливости съ сумасшедшимъ щегольствомъ, природной холодности сердца съ заимствованной живостью манеры, застарѣлыхъ предразсудковъ съ новымъ удальствомъ, чистоты съ разсчитанной небрежностью, остатковъ семейственности съ трактирной и биржевой жизнью. Всюду французъ или иноземецъ, всюду мужчины и женщины, прикидывающіеся французами, всюду французскій, но ужо не чисто-французскій языкъ, а какое-то особое характерное нарѣчіе, весьма близкое къ парижскому и совсѣмъ тѣмъ брюссельское (это нарѣчіе Корреръ-Белль передаетъ въ совершенствѣ, и хотя его страницы напичканы французскими фразами, но читатель, противъ ожиданія, на это не сѣтуетъ). Общая физіономія города и окрестнаго края тоже стоитъ вниманія: здѣсь мы видимъ рядомъ съ древними, почтенными домами, зданія безъ стиля и выстроенныя наскоро, возлѣ великолѣпныхъ готическихъ соборовъ, отели, сходные видомъ съ казармою, возлѣ селеній, напоминающихъ картины Теньера и Вертела,-- коттеджи изъ темнокраснаго кирпича въ англійскомъ вкусѣ и французскіе chateaux, только-что сооруженные модными парижскими зодчими, въ годы фурора на все феодальное. Само собой разумѣется всѣ эти очерки Брюсселя и брюссельцевъ не Степаны въ рядъ отдѣльныхъ главъ, не растянуты въ длинныя разсужденія, ослабляющія ходъ романа, они выходятъ сами изъ разсказа {Генрихъ Консіансъ, одинъ изъ модныхъ представителей бельгійскихъ романистовъ, обрисовывалъ бытъ и нравъ своихъ соотечественниковъ въ рядѣ романовъ, переведенныхъ уже на многіе языки. Одно изъ его сочиненій было напечатано въ нашемъ "Сынѣ Отечества",-- его стоитъ просмотрѣть, чтобъ понять разницу между наблюденіями поэта и замѣтками простого разскащика. Нравы и картины, неохваченные кореннымъ фламандцемъ, корифеемъ анти-французской школы, съ неподражаемою ясностью являются въ легкихъ замѣткахъ чужестранки, смотрѣвшей на Бельгію и бельгійцевъ мимоходомъ, изъ своей классной комнаты!}, нисколько не вредя единству и занимательности драмы, разыгрывающейся въ пансіонѣ мадамъ Бекъ, rue Fossette, въ старинномъ домѣ на старый манеръ, съ огромными залами, съ густымъ садомъ и необходимой легендой о какомъ-то таинственномъ привидѣніи, иногда являющемся въ аллеяхъ сада или въ опустѣлыхъ корридорахъ строенія.
На этомъ мѣстѣ я пріостановлю изложеніе интриги и покорнѣйше попрошу читателя совершить краткое путешествіе въ отдаленнѣйшія области своихъ воспоминаній, области до того дальнія и пустыя, что ихъ владѣтель не получаетъ съ нихъ никакой почти дани, какъ султанъ со многихъ своихъ удаленныхъ отъ столицы владѣній. Многіе изъ насъ воспитывались въ публичномъ заведеніи, но всѣ мы почти совершенно забыли школьный міръ, посреди котораго, однако, прошли, самые свѣжіе и воспріимчивые годы нашей жизни. Вслѣдствіе такого забвенія, о сказанномъ мірѣ привыкли мы думать, какъ о чемъ-то бѣдномъ, сухомъ и очень прозаическомъ; запутанные и развлеченные позднѣйшими впечатлѣніями, мы даже вовсе не думаемъ о школьномъ мірѣ и школьной порѣ жизни. Отчего же но временамъ, черезъ столько лѣтъ, событія нашихъ ученическихъ годовъ грезятся во снѣ, облеченныя въ какую-то особенную прелесть, отчего мужчины радостно встрѣчаютъ своего бывшаго однокашника, а женщины своихъ институтскихъ подругъ, почему вслѣдъ за такой встрѣчею идутъ безконечныя воспоминанія, длинные разсказы о жизни, шалостяхъ, трудахъ и радостяхъ, о всемъ микроскопическомъ мірѣ, про который за нѣсколько минутъ назадъ, казалось, и сказать было нечего? Не пробуждается ли въ человѣкѣ, при этихъ встрѣчахъ и разсказахъ, смутный помыселъ о томъ, что имъ была пережита пора, истинно поэтическая, хотя онъ и не чувствуетъ въ себѣ силъ для того, чтобъ уловить эту поэзію, разсказать ея сущность и врѣзать ее въ своей памяти. Многіе поэты вдохновлялись этой поэзіею перваго столкновенія дитяти съ міромъ дѣйствительнымъ, хотя и миніатюрнымъ, во многихъ стихахъ и романахъ найдете вы изображенія этихъ маленькихъ школьныхъ страстей, свѣжихъ привязанностей и дѣтскихъ несогласій, ребяческихъ страховъ и ребяческихъ наслажденій, во многихъ теплыхъ твореніяхъ отыщете вы изображенія длинныхъ залъ и пустыхъ классныхъ комнатъ, заглохшихъ садовъ, наполненныхъ веселящимися ребятишками, съ отдаленными Фигурами педагоговъ, когда-то такъ страшныхъ, такъ любимыхъ или такъ ненавистныхъ. У меня теперь передъ глазами высоко-поэтическое твореніе мистриссъ Гименсъ, стишки подъ заглавіемъ "Girl's school" или, вѣрнѣе, "Ночь въ женскомъ институтѣ". Сочинительница посѣтила дортуаръ школы въ тотъ часъ, когда наигравшіеся ребятишки хоромъ спѣли вечернюю молитву и разлетѣлись по своимъ кроваткамъ, "будто рой бѣлыхъ весеннихъ бабочекъ". Каждая дѣвочка заснула только-что коснувшись головой подушки и торжественная тишина водворилась въ огромной, звонкой, слабо освѣщенной залѣ. Видъ милыхъ дѣтей, объятыхъ сномъ, разшевеливаетъ фантазію поэта и грустная, благоговѣйная импровизація срывается съ его устъ.
"Спите, мои малютки -- говоритъ онъ -- спите и отдыхайте, пока еще не настало для васъ время борьбы и жертвы. Близка для васъ трудная пора:
"Еще ступень, и передъ вами мори
Раскинется безбрежной полосой,
И въ морѣ томъ немало слёзъ и горя
Придется вамъ увидѣть предъ собой!