Мистриссъ Фелиція Гименсъ беретъ только одну торжественную ноту изъ той фантазіи, которую разыгрываетъ наше воображеніе во время чтенія похожденій миссъ Люси Сно въ брюссельскомъ пансіонѣ мадамъ Бекъ. Романъ не есть стихотвореніе и наша классная дама слишкомъ молода для того, чтобъ пускаться въ импровизаціи о будущей судьбѣ дѣтей, ввѣренныхъ ея надзору,-- но она умѣетъ привязаться и къ дѣтямъ и къ окружающему ея міру, отдаться своей дѣятельности вполнѣ, и отъ избытка ощущеній, передавать свою исторію въ рядѣ увлекательныхъ картинъ. Безъ глубокаго поэтическаго такта, безъ практическаго склада ума, безъ женской способности мириться съ дѣйствительностію и одѣвать ее цвѣтами юношеской Фантазіи, авторъ ничего не могъ бы сдѣлать изъ своей темы, но мы сказали уже, что въ дѣлѣ силы поэтической, Корреръ-Белль имѣетъ мало себѣ равныхъ между современными поэтами. Каждая черта изъ пансіонской жизни миссъ Люси напоминаетъ намъ вѣчно давно былое и давно пережитое, каждая страница разсказа переноситъ читателя къ поэзіи школьныхъ годовъ. Эпизоды полустертые въ памяти, приснившіеся будто во снѣ, возникаютъ въ воображеніи,-- и хотя я никогда не обиталъ въ женскомъ институтѣ, не носилъ званія классной дамы, но аналогія и догадка помогаютъ мнѣ сближать мое собственное прошлое съ тѣмъ, что высказываетъ мнѣ разскащикъ. Съ этими вѣтреными, болтливыми, миленькими, безобразными, испорченными и добрыми дѣвочками я будто когда-то училъ англійскую грамматику, въ лицахъ мадамъ Бекъ, суроваго Поля Эманюэля и Француженки Зели де-Сонъ-Ньерръ вижу я образы, если не наставницъ, то "наставниковъ, хранившихъ юность нашу" -- странныхъ существъ, часто прекрасныхъ по душѣ, иногда капризныхъ и злыхъ, которыхъ одинъ взглядъ когда-то холодилъ мое маленькое сердце! Эти крошечныя сплетни и школьныя интриги, эти торжественныя приготовленія къ торжественнымъ днямъ, эти пансіонскіе балы и домашніе спектакли, дни вакацій и загородныхъ прогулокъ, дни классныхъ катастрофъ и классныхъ тріумфовъ, всѣ эти классные герои и классные учители знакомы мнѣ, какъ нельзя болѣе {Авторъ даже не забылъ горничной m-me Бекъ, хорошенькой, корыстолюбивой, избалованной субретки, деспотическимъ образомъ обращающейся и съ пансіонерками и даже съ классными дамами. Оригиналъ этой Rosette или Annette (не помню имени), находится, я думаю, въ каждомъ женскомъ пансіонѣ.}. Здѣсь я жилъ, любилъ, ссорился, и наблюдалъ впервые. Здѣсь жили и чувствовали вы и милліонъ существъ намъ подобныхъ. И наконецъ, блистательная обстановка простыхъ сценъ Корреръ-Белля говоритъ нашей фантазіи о многомъ, въ рядѣ изящныхъ картинъ представляетъ намъ пейзажи и тѣни прошлаго, тѣни нашей юности нашихъ свѣжихъ годовъ! Пусть читательница вспомнитъ хорошенько, не таится ли въ ней воспоминаніе о какой-нибудь романической аллеѣ институтскаго сада, о темной, широкой каменной лѣстницѣ, по которой было такъ страшно ходить подъ вечеръ, о свѣтлой, страшно высокой рекреаціонной залѣ со сводами, о какомъ-нибудь полуразрушенномъ павильонѣ у ограды, о бѣлыхъ колоннахъ, такъ красиво сгруппированныхъ по сторонамъ главнаго подъѣзда, о кроваткѣ и пюпитрѣ ея перваго друга, о тускло освѣщенной анфиладѣ классовъ въ ночь приготовленій къ экзамену, о корридорахъ, въ которыхъ такъ таинственно отдаются шаги идущаго по нимъ человѣка? Пусть читатели припомнятъ все это, взволнуютъ свою фантазію, оживятъ недвижимыя дотолѣ воспоминанія школьной поры,-- и тогда они поймутъ поэта, оцѣнятъ то, что значитъ хорошій поэтъ для мыслящаго человѣка и то, какова сила произведенія, о которомъ здѣсь говорится. Лучшаго и болѣе новаго воспроизведенія поэзіи школьнаго міра я не могу указать ни въ одной литературѣ.
Такова среда и такова поэзія, посреди которыхъ довелось дѣйствовать героинѣ Коррсръ-Белля: Люси Сно несетъ свою дѣятельность спокойно, охотно и если не съ веселостью, то съ серьёзнымъ сознаніемъ пользы, которую она приноситъ. Ощущенія читателя не всегда совпадаютъ съ ощущеніями героя повѣсти, нельзя ожидать, чтобъ дѣвица Люси смотрѣла на свое существованіе совершенно также, какъ смотрю на нее я, припоминая свою школьную жизнь и отыскивая въ романѣ квинтъ-эссенцію поэзіи. И горе, и проза, и нужда, и зависимость, и мелочи,-- все это имѣется въ жизни нашей классной дамы, сверхъ всего этого довольно туго сближающейся съ людьми, вслѣдствіе своего національнаго характера. Въ самой Люси можно примѣтить недостатки, отъ какихъ трудно отдѣлаться человѣку, живущему въ школьномъ мірѣ: она не лишена довольно забавнаго пуританства, способна увлекаться безконечно малыми событіями, радоваться или вѣшать голову изъ-за одного добраго или небрежнаго слова, наконецъ она по временамъ смотритъ на своихъ дѣвчонокъ, какъ на существа слишкомъ самостоятельныя, слишкомъ интересуется ихъ интересами и возмущается, напримѣръ, ребяческимъ кокетствомъ глупой вертушки Джиневры Феншо, точно также, какъ иной гамбургскій политикъ поведеніемъ Донъ-Карлоса или Донъ-Педро. Нужно ли говорить, что такія неоспоримо вѣрныя черты только усиливаютъ иллюзію читателя и время отъ времени, перенося его въ міръ мелочей житейскихъ, интересовъ чисто пансіонскихъ, сильно говорятъ его воображенію?
Итакъ, Люси живетъ и даже почти благоденствуетъ въ своемъ шумливомъ уединеніи. Женщины, по моему мнѣнію, на то и созданы въ свѣтъ, чтобъ мириться со всякой дѣйствительностью и любить всякую дѣйствительность,-- а если имъ отъ Бога дана сила, въ родѣ силы нашей писательницы,-- то и мирить съ нею своихъ собратій. Не одна умная женщина, по своему общественному положенію сходная съ миссъ Люси Сно, радостно прочтетъ замѣтки молодой воспитательницы и пойдетъ къ своему ежедневному труду съ успокоеннымъ сердцемъ, съ просвѣтлѣвшимъ разумомъ. Но за днями спокойствія идутъ дни тревоги, отъ которыхъ не огражденъ міръ самый микроскопическій; тамъ, гдѣ живетъ поэзія, непримѣтная свѣту, часто происходятъ бѣдствія, о которыхъ свѣтъ не имѣетъ понятія. Съ наступленіемъ лѣтнихъ мѣсяцевъ весь пансіонъ madame Бекъ, включая въ то число и воспитателей и классныхъ дамъ, разлетается на отдыхъ, а старый домъ пустѣетъ съ каждымъ часомъ, Наиболѣе счастливыя подруги и воспитанницы Люси ѣдутъ въ Парижъ, обѣтованный край для Бельгійца; другія удаляются къ своимъ семействамъ за городъ, сама г-жа Бекъ тоже уѣзжаетъ изъ Брюсселя, оставивши безпріютную english governess одну въ опустѣломъ строеніи, съ единственной пансіонеркой, крайне тупоумной и хворой, изъ разряда такихъ лицъ, какія только портятъ уединеніе, отнимая отъ него все величіе и его грустную привлекательность. Послѣдніе ребятишки уѣхали, настало самое душное время года, каменный городъ, посреди своей пыльной атмосферы, смотритъ тоскливо и страшно, садъ не даетъ тѣни, деревья потеряли свѣжесть и листья ихъ уже не зелены. Люси Сно не имѣетъ занятія, отдыхъ не можетъ ее тѣшить, въ ней слишкомъ много дѣятельности и дѣвической молодой крови для того, чтобъ долгіе дни лѣности могли пройти надъ нею безвредно. Она начинаетъ скучать тою страшной скукою, которая принадлежитъ къ опаснѣйшимъ душевнымъ болѣзнямъ, и посылается только изрѣдка на натуры самыя избранныя и сильныя, но почему либо обреченныя на временное или постоянное жизненное бездѣйствіе. Фазисы и пароксизмы болѣзни описаны такъ, что одинъ изъ рецензентовъ, наименѣе расположенныхъ къ КорреръБеллю, смѣло причисляетъ сказанное описаніе къ разряду страницъ истинно Шекспировскихъ. Разсказъ объ одной душной и лихорадочной ночи передъ кризисомъ недуга, о безконечныхъ и неслыханно-ужасныхъ чѣѣйхъ моральнаго страданія, едва переносимаго разсудкомъ, до сихъ поръ мнѣ памятенъ и до сихъ поръ возбуждаетъ во мнѣ невольное содраганіе. Не имѣя подъ рукой книги, не могу указать главы, но ихъ всякій самъ узнаетъ. Это вещь, болѣе чѣмъ классическая, предназначенная на перепечатку во всѣхъ христоматіяхъ между Видѣніемъ "Мирзы Эдиссона" и разсказомъ Ребекки въ "Ивангое", а можетъ быть монологомъ Гамлета То be -- or not to be. Сила сказанныхъ страницъ превосходитъ всякое описаніе.
Нельзя не замѣтить при этомъ случаѣ, какъ много новаго, никѣмъ не высказаннаго или по крайней мѣрѣ недосказаннаго, можетъ найти истинный поэтъ въ самой простой жизни самого простаго человѣка. Сколько писали про женщинъ, сколько разъ анализировали женское сердце, сколько замѣтокъ дѣлали женщины о самихъ себѣ, о своихъ радостяхъ и страданіяхъ. По видимому, какъ найти новый путь между всѣми этими дорогами и тропинками, рельсами и колеями, шоссе и проселочными дорогами! Гдѣ найти необитаемый островъ на океанѣ, искрещенномъ тысячами первоклассныхъ мореплавателей? Что можно сказать новаго о женщинѣ и особенно о страданіяхъ женщины? А между тѣмъ, Корреръ-Белль, поэтъ дарованія высокаго, но не громаднаго же, въ трехъ своихъ романахъ представляетъ намъ три борьбы женщины съ тремя страшнѣйшими врагами женщины, три борьбы, изъ которыхъ двѣ рѣдко и вскользь изображались поэтами, а третья, если не ошибаемся, никогда еще не вдохновляла собой поэта истиннаго. Дженъ Эйръ, послѣ ея бѣгства отъ Рочестера, видитъ передъ собой голодъ во всемъ его ужасѣ; Каролина, въ романѣ Шэрли, находится въ смертной борьбѣ съ напрасной любовью; передъ нашей Люси Сно возстаетъ губитель, можетъ быть, самый страшный изъ всѣхъ трехъ -- скука! Голодъ, скука, напрасная страсть! какія слова и какія страданія!
Мужчины гораздо менѣе женщинъ терпятъ отъ скуки; это доказывается, между прочимъ, ихъ привязанностью къ ней, ихъ щегольствомъ скукою. Начиная отъ Рене, выражавшаго свою тоску округленными тирадами и тревожно слѣдящаго за Эффектомъ собственныхъ своихъ фразъ, кончая же тѣмъ англичаниномъ, который повѣсился оттого, что ему стало скучно по утрамъ одѣваться и бриться,-- мы всѣ смотримъ на скуку, какъ на безвредное, дешевое, иногда очень эффектное развлеченіе. Скука (мужская скука) вдохновила не одного первокласснаго писателя и хотя, читая многія творенія, гдѣ она воспѣвается, я часто спрашивалъ себя: "да но какой же причинѣ такъ скучаетъ авторъ?" {Этотъ вопросъ (да проститъ мнѣ Жоржъ Сандъ и тѣнь Сенанкура) я задавалъ себѣ сто разъ, читая препрославленнаго Обермана.} творенія все-таки оказывались хорошими. Но къ женской или скорѣе дѣвической скукѣ не подступался никто. Это чудовище, губящее нѣжныя существа тысячами, сокрушающее волю и разумъ, въ нѣсколько дней разрушающее плоды самаго нравственнаго воспитанія и влекущее за собой или позоръ, или безуміе, или безсиліе духа, по видимому, не стоитъ описанія, по крайней мѣрѣ, такъ думаютъ поэты и романисты. Въ одномъ своемъ романѣ "Полина" Жоржъ Сандъ подходитъ къ болѣзни, только подходитъ къ ней, подобно очень молодому врачу, умѣющему говорить горячо и умно, но совершенно затемнившему свой медицинскій взглядъ немедицинскими умствованіями. Оттого все созданіе построено какъ-то криво и возбуждаетъ въ зрѣломъ читателѣ одну досаду, а съ той поры, какъ талантливый авторъ совершенно передается на чужую сторону и начинаетъ злобно смотрѣть на свою собственную героиню, книга превращается въ трактатъ и вся жизнь испаряется изъ нея, въ родѣ ребяческихъ софизмовъ. "Полина" считается книгой вредной для женщинъ молодыхъ лѣтъ -- еслибъ наши молодыя женщины были потверже разумомъ, онѣ первыя осмѣяли бы романъ, при многихъ своихъ недостаткахъ, еще отличающійся скукой невыносимою.
Между Полиной и миссъ Люси не можетъ быть никакого сравненія, скука той и скука другой вовсе не сходны. Полина, имѣющая роль въ жизни и не умѣющая искренно помириться съ своей ролью, жалка, можетъ трогать, но она неразумна, какъ всякій человѣкъ, лѣзущій изъ своей сферы и думающій, что міръ обязанъ вращаться вокругъ его личности, доставляя ему всевозможныя радости. Классная дама, оставшись совершенно одна въ пансіонѣ madame Бекъ, скучаетъ по весьма простой причинѣ -- ей дѣлать нечего, у ней на время отняли жизненную роль, съ которой она искренно и радостно примирилась. Прибавьте къ тому, что она дѣвица, что ей болѣе двадцати лѣтъ -- прозаическія причины самого поэтическаго и въ высшей степени поэтически очертаннаго страданія. И вотъ почему одно сожалѣніе для красавицы Полины,-- всѣ наши слезы, всѣ наши симпатіи некрасивой гувернанткѣ Корреръ-Белля! И какъ торжественно, какъ прекрасно разыгрывается послѣдній актъ драмы, послѣдняя сцена борьбы бѣдной сироты съ искусителемъ, злѣйшимъ врагомъ женщины! Люси чувствуетъ, что ея разсудку не устоять противъ двухъ-трехъ ночей, въ родѣ описанныхъ выше. Съ ясностью сознавая ужасъ своего положенія, она сознаетъ, что посреди огромнаго города ей негдѣ искать утѣшенія, поддержки, слова опоры. Боп. ей остался, но она не можетъ возсылать къ Нему моленій изъ своей обширной темницы, гдѣ все говоритъ ей про врага, гдѣ всякій уголокъ напоминаетъ ей минуты или, лучше сказать, вѣка изнурительныхъ страданій. Она не можетъ молиться одна, во всемъ городѣ не знаетъ она ни одного соотечественника, ни одного протестантскаго храма, ни одного лица, умѣющаго облегчать душевныя болѣзни словами надежды и вѣры. Но дѣлать нечего и колебаться нечего,-- Господь вездѣ одинъ и всюду принимаетъ. Онъ молитвы страждущей христіанки. Въ вечерній часъ, одна, наша страдалица оставляетъ душное заточеніе, идетъ къ древнему католическому собору, пробирается въ огромную готическую залу, гдѣ, при свѣтѣ заходящаго солнца, виднѣются фигуры нѣсколькихъ женщинъ, явившихся для исповѣди, становится на колѣна между мраморными колоннами и молится долго. Какая изъ страждущихъ женщинъ не можетъ, припомнить себѣ подобныхъ минутъ, подобной картины? Поэзія чистая и несомнѣнная, на этомъ мѣстѣ вдохновлявшая автора, сказывается сердцу самаго поверхностнаго читателя. Эти послѣдніе лучи лѣтняго солнца, пробѣгающія сквозь росписныя стекла, колоннада и прорѣзныя готическія украшенія храма, тихіе шаги и торопливый шопотъ исповѣдницъ, въ отдаленіи кроткое лицо стараго священника,-- эта прохлада, эта таинственная тишина, эти картины вдохновенныхъ художниковъ по стѣнамъ,-- все говоритъ вашему воображенію, все погружаетъ васъ въ особенный міръ, поэтическій и возвышенный.
Выждавши свое время, Люси подходитъ къ священнику, сказывается протестанткой, но объявляетъ, что цѣль ея прихода -- слова совѣта и утѣшенія, равныя для всего міра, для всѣхъ христіанъ и для всѣхъ страждущихъ. Старикъ утѣшаетъ ее по возможности и, замѣтивъ слабость миссъ Люси, провожаетъ ее до пансіона отъ церкви. Его тихія слова и участіе поняты какъ слѣдуетъ и приносятъ облегченіе страдалицѣ, но когда она во второй разъ идетъ бесѣдовать съ добрымъ пасторомъ, силы ея, изнуренныя долгими днями болѣзни, измѣняютъ ей совершенно. Наша миссъ Сно лишается чувствъ и нѣсколько времени лежитъ одна, на широкой улицѣ чужого ей города.
Когда героиня опомнилась и начала собирать свои мысли, она увидѣла себя на чистой постелѣ, въ тихой, просторной, опрятной комнатѣ. Какъ-то мило и родственно глядѣло все убранство спальни, напоминая ей прежнее, знакомое время. Въ это зеркало она когда-то смотрѣлась, эта мебель попадается ей на глаза не въ первый разъ. Неужели Люси опять очутилась въ томъ семействѣ, гдѣ прошло ея дѣтство, гдѣ видѣла она единственныхъ лицъ, къ которымъ привязала ее ранняя привязанность? Какими судьбами мистриссъ Бреттонъ очутилась въ Брюсселѣ, зачѣмъ здѣсь молодой Грагамъ -- и не онъ ли тотъ знаменитый иностранный медикъ мистеръ Джонъ, о которомъ съ нѣкоторыхъ поръ такъ восторженно говорятъ бельгійскія дамы и бельгійскіе учоные, кокетка Джиневра и хитрая мадамъ Бекъ? Но вотъ какая-то здоровая, высокая старушка приближается къ постели нашей Люси, спрашиваетъ о ея здоровьѣ знакомымъ, ласковымъ голосомъ. Нѣтъ болѣе сомнѣнія: люди, пріютившіе дѣтство бѣдной дѣвушки, встрѣтились съ нею за тѣмъ, чтобъ пригрѣть и пріютить ее въ другой разъ, въ годину испытаній и кризиса. Авторъ умѣетъ поставить насъ на такую точку и разсказывать съ такимъ одушевленіемъ, что для читателя эта встрѣча отрадна и интересна точно также, какъ для самой Люси; -- и въ самомъ дѣлѣ, для поэта истиннаго ничего не значитъ представить самое простое событіе въ занимательномъ видѣ. И наконецъ, развѣ въ чувствѣ отдыха отъ тоски, въ ощущеніяхъ души, трудно привязывающейся къ людямъ, но свято сохраняющей воспоминанія своихъ немногихъ привязанностей,-- нѣтъ своей неоспоримой поэзіи? Спросите у женщины, имѣющей во всемъ мірѣ только два или три дорогія ей существа, спросите ее о томъ, хорошо ли описалъ Корреръ-Белль вторую встрѣчу Люси съ Грагамомъ и его матерью?
Къ вечеру является самъ знаменитый докторъ Джонъ, оставивъ за порогомъ всѣ свои заботы, успѣхи и неудачи дня, опыты, изслѣдованія и размышленія. Прежній насмѣшливый, беззаботный школьникъ обратился въ юношу смѣлаго и веселаго, здороваго по уму и сердцу, но все еще немного школьника по разговорамъ. Это уже не блѣдный Бенедиктъ или Оберманъ, даже не угрюмый Рочестеръ, когда-то плѣнившій маленькую Дженъ Эйръ: Джонъ Брагамъ Брегтонъ есть хорошій герой нашего времени, одинъ изъ героевъ, отъ которыхъ женщины, къ несчастью, отвыкли, но къ которымъ вернутся рано или поздно. Главное его достоинство есть manliness, качество, которое не можетъ быть вполнѣ передано словомъ мужество, словомъ, почти всегда принимаемымъ въ смыслѣ храбрости. "Храбрость, говоритъ Карлейль, есть искусство встрѣчать смерть безъ страха,-- manliness (мужество) есть способность жить мужественно". Сказанною способностью докторъ Джонъ обладаетъ въ высокой степени, онъ живетъ истиннымъ мужчиной, твердо встрѣчая славу и горести, любя людей, дѣлая имъ добро и подшучивая надъ ними,-- безъ всякихъ усилій своей натурѣ, являясь въ одно время преданнымъ сыномъ, неоцѣненнымъ другомъ, безстрашнымъ жрецомъ науки, рыцаремъ-покровителемъ бѣдныхъ и слабыхъ. Люси встрѣчаетъ онъ шутками и воспоминаніями о годахъ дѣтства, лѣчитъ и развлекаетъ ее шутя, въ свободныя минуты болтаетъ съ ней о ея занятіяхъ, о madame Бекъ и о пансіонерки Джиневрѣ Феншо, въ которую влюбленъ не на шутку. Онъ самъ поднялъ свою бывшую подругу на улицѣ и рѣшилъ, что отнынѣ до начала пансіонскихъ занятій, и отъ ихъ начала во всѣ свободные дни, Люси будетъ дорогой гостьей въ его домѣ. Когда Люси его стараніями получаетъ крѣпость въ силахъ, онъ знакомитъ ее съ своими друзьями и съ веселостями города. Читатель присутствуетъ съ семействомъ Грагама на разныхъ балахъ, концертахъ и лотереяхъ, при тріумфахъ великой трагической актрисы Ватти, въ которой не трудно узнать мадмуазель Рашель; чтобъ оцѣнить все достоинство этихъ описаній и очерковъ, нужно только сообразить, что они набросаны одинокой, воспріимчивой, сильной дѣвушкой, никогда не притуплявшей своего ума изобиліемъ общественныхъ развлеченій, особы, только что отдохнувшей отъ болѣзни, чуть не помутившей ея разсудка. Все это до того ново, что на первыхъ порахъ какъ-то странно дѣйствуетъ на нашъ умъ, отуманенный общими мѣстами и артистическими формулами; въ этомъ отношеніи, глаза о Рашели особенно поразитъ васъ, пока еще игра этой актрисы и сотни однообразныхъ безтолковыхъ о ней отзывовъ еще свѣжи въ вашей памяти.
Каникулы, начатые такъ страшно и конченные такъ блистательно, прошли для нашей классной дамы,-- докторъ Грагамъ-Бреттонъ, будто старшій братъ, отвозитъ ее къ мадамъ Бекъ и, прощаясь, дастъ Люси обѣщаніе писать ей письма, о чемъ и когда вздумается. Съ двойной радостью, съ двойнымъ усердіемъ миссъ Сно возвращается къ своимъ малюткамъ и къ класснымъ комнатамъ, къ аллеямъ сада и къ болтуньѣ Джиневрѣ. Профессоръ Поль Эманюэль, одно изъ главныхъ лицъ романа, успѣвшій привязаться къ молчаливой воспитательницѣ, злится и дуется на нее за ея сближеніе съ Джономъ, но Люси покойна на этотъ счетъ -- для нея влюбиться въ Грагэмъ-Брегтона кажется также глупо и невозможно, какъ, напримѣръ, питать пламенную страсть къ особѣ Баярда или Генриха Четвертаго. Волю своему сердцу она даетъ только на дружбу, и за то какъ трогательна, чиста, тонко-поэтична ея слѣпая преданность къ славѣ, имени, привязанностямъ, капризамъ, шалостямъ своего покровителя! Какъ презираетъ она Джиневру, отвѣчающую однимъ кокетствомъ на его чувства! Какъ весело ей, когда старшія дѣвицы упоминаютъ о практикѣ, о самоотверженіи, о мастерскихъ подвигахъ доктора Джона! Какъ трепещетъ ея сердце при всякомъ приходѣ почтальона -- чувство ей никогда невѣдомое, ибо бѣдняжка во всю свою жизнь не получала ни отъ кого писемъ! Но, увы! вѣтреный и озабоченный другъ не хочетъ помнить о Люси, не заѣзжаетъ къ ней, находясь съ ней въ одномъ городѣ, писемъ по пишетъ вовсе, и ряды длинныхъ дней проходятъ, и почталіонъ всякій разъ является понапрасну для миссъ Сно. И наконецъ,-- кто опишетъ радость, трепетъ, замираніе сердца преданной дѣвушки: черезъ нѣсколько недѣль ей подаютъ то, чего еще въ жизнь свою она не получала: четвероугольный клочокъ бумаги, запечатанный сургучомъ, съ ея адресомъ, написаннымъ твердой и быстрой рукою. Это конвертъ, это письмо отъ Грагама! Письмо спрятано подъ замокъ до окончанія классовъ,-- можно ли читать его урывками, посреди шума, посреди крикливыхъ дѣвочекъ, не давши себѣ цѣлаго часа на прочтеніе, перечитываніе, заучиваніе дорогого посланія? Но, отсрочивая полное наслажденіе, все-таки можно время отъ времени отходитъ къ своему пюпитру, раскрывать ящикъ, вынимать запечатанный конвертъ, глядѣть на печать, на буквы J. G., на каждую букву адреса, на штемпель городской почты! И вотъ, безконечный часъ занятій проходитъ. Гдѣ же читать письмо, гдѣ отыскать уединенія? комната миссъ Люси цѣлый день полна институтками. Наша разсудительная воспитательница, какъ дѣвочка, получившая первый бильо-ду, бѣжитъ по безконечной лѣстницѣ- на самый верхъ строенія, на чердакъ, наполненный насѣкомыми въ родѣ жуковъ (я подозрѣваю въ нихъ нашихъ таракановъ), садится на высокую скамѣечку, для безопасности отъ этихъ жильцовъ пустыни, вынимаетъ письмо, ломаетъ печать и читаетъ цѣлый листъ простодушной, дружеской болтовни, врѣзывая себѣ въ память каждое слово, каждый оборотъ, каждый P. S., если только P. S. были въ беззаботномъ посланіи Джона Грагама. Она такъ весела, довольна, такъ счастлива, такъ умѣетъ благодарить Бога за свое счастіе! Что за микроскопическія ощущенія, что за микроскопическія радости! Но на вѣсахъ жизни и поэзіи человѣческой, можетъ быть, радость отъ письма, прочитаннаго на чердакѣ, тянетъ болѣе, чѣмъ восторгъ полководца, пожертвовавшаго тысячами воиновъ и, послѣ тяжкой битвы, сломавшаго вражескую линію.