За первымъ письмомъ изрѣдка слѣдуютъ другія письма за ними пріѣздъ Грагама, злость Поля-Эманюэля, наконецъ нѣсколько праздничныхъ дней и опять отрадные обѣды и вечера въ загородномъ коттеджѣ доктора. По прежнему, мистеръ Джонъ съ матерью и Люси ѣздятъ въ публичныя собранія; въ одинъ изъ такихъ вечеровъ, въ театрѣ что-то загорѣлось и публика, трусливая какъ всегда, бросилась къ выходамъ, толкая, топча и душа другъ друга. Мистриссъ Бреттонъ не было съ нашими молодыми людьми, которыхъ очень мало тревожитъ общая суматоха, оба они знаютъ, что огромное строеніе не вспыхнетъ разомъ, какъ снопъ соломы, и потому тихо ждутъ своей очереди выйдти. Въ это время зоркій Грагамъ спасаетъ изъ-подъ ногъ публики маленькую, прелестную дѣвочку, смятую въ толпѣ и лишившуюся чувствъ посреди общей сумятицы. Ребенку на видъ кажется лѣтъ двѣнадцать; падая, онъ дѣтскимъ голосомъ звалъ своего "папу", тоненькая, нѣжная его ручка повреждена около плеча и по всей вѣроятности вывихнута. Джонъ и Люси, выждавъ свое время, выносятъ дѣвочку изъ залы и оказываютъ ей первое пособіе. На первые вопросы, въ которыхъ ее назвали дитятей, ребенокъ отвѣчаетъ знакомымъ, серьознымъ голосомъ: "я не дитя,-- я дѣвица. Мнѣ семнадцать лѣтъ (I am not a child, I am a person of seventeen -- эту милую Фразу я привожу въ подлинникѣ). Нужно ли объяснять читателю, что передъ нимъ его прежняя любимица Полли, нынѣ Полина Мери, баронесса и богатая невѣста, будущая соперница Джиневры и супруга Джона Грагамъ-Бреттона, въ котораго умѣла влюбиться, будучи шести лѣтъ отъ роду!
Мнѣ начинаетъ казаться, что въ моемъ очеркѣ я разсказалъ читателю содержаніе двадцати романовъ, а между-тѣмъ настоящій романъ, романъ Полли и Джона съ одной стороны, Люси и Эманюэля съ другой, начинается только на этомъ мѣстѣ. "Вильетъ" своимъ содержаніемъ напомнилъ мнѣ американскіе пшеничные сухарики, съ полтинникъ величиною, которые мнѣ случалось пробовать на яхтахъ -- стоитъ откусить отъ нихъ уголокъ и весь ротъ наполнится тѣстомъ. Даже въ той части романа, которая здѣсь разсказана, имѣется нѣсколько главныхъ живыхъ лицъ, только-что названныхъ мною но имени (напримѣръ Эманюэль), и цѣлыя главы, оставленныя мною безъ всякаго анализа. Вотъ плоды силы и самостоятельности въ поэтѣ. Заставьте меня пересказать одинъ изъ послѣднихъ многотомныхъ романовъ Бульвера -- я не найду матеріала на четыре страницы, а въ настоящую минуту прекращаю анализъ небольшого романа потому, что предметъ кажется мнѣ слишкомъ многосложнымъ.
Вотъ частица поэтическихъ впечатлѣній, пробужденныхъ во мнѣ чтеніемъ романа, который я отъ чистаго сердца признаю однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ за многіе годы нашей эпохи. Перо, набросавшее эту книгу, уже не подаритъ намъ ничего новаго, сила, сказавшаяся міру въ сочиненіяхъ Корреръ-Белля, уже не скажется намъ болѣе. Подъ землею скрытъ глазъ зоркій на житейскую поэзію, подъ землею зарыто золотое сердце, исполненное любви и энергіи. Талантъ, высказавшійся въ "Вильетѣ", по справедливости оцѣненъ Европою; силу же автора я готовъ почти признать безпредѣльною. Что вышло бы изъ мистриссъ Шарлотты Броунтъ, еслибъ она имѣла страсти и тревоги Жоржа Санда, многостороннюю наглядность и учоность госпожи Сталь, аристократическую карьеру лэди Мери Монтегю? Можетъ быть, мы имѣли бы въ ней поэта громаднаго, европейскаго, поэта нашего поколѣнія. А можетъ быть (и это едвали не вѣрнѣе) мы не имѣли бы ровно ничего, ни "Дженъ Эйръ", ни "Шерли", ни "Вильетъ". Міръ искусства, міръ новыхъ впечатлѣній, міръ жизни безпредѣленъ: всюду широкъ и всюду глубокъ одинаково, всѣ страсти и вся наглядность самой многосторонней жизни ничто передъ одной искрою божественнаго дарованія. Пансіонскія залы madame Бекъ дали мнѣ больше, чѣмъ вся готическая литература, всѣ замки Гюго и Джемса, исторія шестилѣтней Полли сильнѣе подѣйствовала на мою душу, нежели всѣ убійства и волканическія страсти модныхъ романовъ Сю, писателя не безталаннаго. Кто знаетъ на сколько вредитъ искусству разнообразіе и богатство жизни поэта,-- сколько генія погребено, по словамъ Ж. П. Рихтера, "подъ грудами золота и пепломъ страстей!" Живи и дѣйствуй тамъ, гдѣ судьба тебя поставила -- вотъ истинная мудрость нашего времени, непогрѣшимая и въ жизни, и въ искусствѣ. Давидъ Вильси, написавшій картины: "Обрѣзанный палецъ", "Ярмарка" и многія безподобныя вещи въ томъ же родѣ, захотѣлъ изучить пейзажи Палестины и картины испанскихъ художниковъ, для усовершенствованія своего таланта. Вышло то, что талантъ пропалъ безвозвратно.
1856.