I.
Письмо къ редактору "Библіотеки для чтенія", служащее вмѣсто предисловія.
У добраго и многолюбезнаго чудачищи Лызгачова есть престарѣлая тетка, Анисья Ѳоминишна, тщательно скрывающая свои года. Богъ одинъ вѣдаетъ изъ-за какой причины. Сама она говоритъ, что ея семьдесятъ-три весны, родственники прибавляютъ къ этой значительной цифрѣ еще двадцать-пять лѣтъ; однимъ словомъ, вышепоименованная старушка очень стара, очень дряхла, очень сгорблена, очень суха и очень беззуба. Много лѣтъ тому назадъ, при учрежденіи какой-то самой первой компаніи для застрахованія жизни, Анисья Ѳоминишна внесла въ компанію весь свой небольшой капиталецъ, выговоривъ себѣ хорошую пенсію по самый день смерти. Самъ Лызгачовъ, не смотря на свою бурную жизнь, въ деньгахъ не нуждался, другихъ близкихъ родныхъ у старухи не было, стало быть, выговаривая себѣ пожизненную пенсію, она поступила и благоразумно и прилично. Директоры компаніи, взглянувъ на Анисью Ѳоминишну въ первый разъ во время ея прихода за пенсіею, переглянулись между собою не безъ улыбки; кассиръ, выдавая ей требуемую сумму, подумалъ про себя: "а врядъ ли эта старушонка на слѣдующій годъ получитъ свою пенсію во второй разъ!" И что же? на слѣдующій годъ, въ извѣстный часъ извѣстнаго дня, передъ кассиромъ снова появилась прежняя беззубая старушка, и снова опредѣленная сумма поступила изъ кассы въ ся глубокіе карманы. Директоры и акціонеры покачали головой, глядя, какъ Анисья Ѳоминишна вышла за ворота и бодро поплелась но тротуару, даже не думая нанимать извощика. Прошолъ еще годъ -- опять явилась старушка, опять получила деньги, и опять устремилась во-свояси, не обращая вниманія на извощиковъ, предлагавшихъ ей свои услуги. Прошло еще два, три, четыре года, прошли еще десять, пятнадцать лѣтъ, компанія измѣнилась и разширилась, директоры перемерли и смѣнились; изо всего первоначальнаго штата акціонеровъ и получателей осталось чуть ли не двое человѣкъ, но эти два человѣка были -- прежній кассиръ и пенсіонерка Анисья Ѳоминишна. Уже два или три капитала перебрала добрая старушонка, уже много тысячъ серебромъ унесла она изъ кассы общества въ своихъ глубокихъ карманахъ, уже самъ кассиръ, о которомъ идетъ рѣчь, совершенно оплѣшивѣлъ и вставилъ себѣ три переднихъ зуба, а она по-прежнему пѣшкомъ являлась за своей пенсіею, всякой годъ получала ее съ должной исправностью, и пѣшкомъ пробиралась домой, а на слѣдующій годъ также исправно являлась за полученіемъ новыхъ капиталовъ. Ее всѣ знали въ конторѣ общества, начиная отъ швейцара до старшаго изъ распорядителей. Много лѣтъ Анисья Ѳомнніннна получала свои деньги молча и не вступая ни съ кѣмъ въ разговоры, потомъ стала обмѣниваться съ кассиромъ вопросами о здоровьи, потомъ даже улыбнулась на какую-то его скромную шутку. Прошло еще чуть ли не десять лѣтъ -- исторія тянулась все таже, только кассиръ и младшіе изъ дѣлопроизводителей, удостовѣряя въ добромъ нравѣ почтенной старушонки или старушенціи, какъ они ее называли между собою, начали встрѣчать ея появленія добродушными, хотя, по-видимому, необязательными шутками. "Неужели вы не умерли, достойнѣйшая Анисья Ѳомииишна?" говорилъ ей одинъ. "Вы подорвете нашъ банкъ!" прибавлялъ казначей, выкладывая на счетахъ. "Господи ты Боже мой!" произносилъ счетчикъ, вручая Анисьѣ Ѳоминишнѣ мелочь и восемь копѣекъ мѣдью; "Господи Боже мой!" повторялъ онъ со вздохомъ и съ изумленіемъ. Напослѣдокъ всѣ лица, мимо которыхъ проходила старушка паша, вопіяли съ изумленіемъ; "неужели вы еще не умерли?" На это достойная старушка всегда отвѣчала, шаркая ногами по полу; "что это вы, мои батюшки, живыхъ со свѣту сгоняете!" Всѣ дивились и всѣ смѣялись, а почтенная Анисья Ѳоминишна мирно получала свои деньги, укладывала ихъ въ карманъ и потихоньку направлялась домой, все-таки не нанимая извощика.
Исторія любезной старушки, Анисьи Ѳомнишны Лызгачовой, чуть ли не происходитъ въ настоящее время съ Петербургскимъ Туристомъ. Начиная свои "Замѣтки", онъ думалъ набросать съ десятокъ сатирическихъ фельетоновъ и, вслѣдъ за тѣмъ, отдаться другимъ занятіямъ. Но чѣмъ дальше шолъ онъ въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ ему попадалось. Говорятъ, что паукъ можетъ до безконечности тянуть одну непрерывную нить паутины -- по всей вѣроятности въ дѣятельности Ивана Александровича есть нѣчто подобное! Можетъ быть, не одинъ читатель имѣетъ желаніе сказать ему, какъ кассиръ нашей Анисьѣ Ѳоминишнѣ: "да неужели вы еще не умерли?" Нѣтъ, мои достолюбезные читатели, Иванъ Ч--р--к--ж--н--к--въ не умеръ, и даже не собирается прощаться съ подлуннымъ міромъ! Кажется, чего бы ему надо болѣе, послѣ того, до чего онъ достигнувъ, послѣ хвалебныхъ писемъ и подарковъ, послѣ бранныхъ посланій и упрековъ, послѣ анонимныхъ писемъ и букетовъ, послѣ серебряной кружки, которая была ему поднесена на елкѣ прошлаго года, послѣ разныхъ комплиментовъ и мрачныхъ укоризнъ со стороны людей, несочувствующихъ литературной веселости! А все-таки Петербургскій Туристъ не только не думаетъ успокоиться на лаврахъ, а, напротивъ того, жаждетъ новаго труда и наблюденій, новой брани и новыхъ проявленій читательской симпатіи. Да, человѣкъ есть истинно хитрое созданіе, подобное морской травѣ, сходное съ крикливою чайкою, которая носится въ воздухѣ и веселится надъ кипящей пучиной и водоворотами. Онъ ищетъ бурь какъ будто бы въ буряхъ имѣется покой, по выраженію сумрачнаго поэта нашего. Посреди общей дѣятельности, при шумномъ преуспѣяніи литературы и общества, Иванъ Александровичъ Ч--рк--ж--н--к--въ не желаетъ оставаться простымъ зрителемъ и лѣнивымъ дилетантомъ. Добывши себѣ извѣстность, онъ стремится къ тому, чтобы ею пользоваться, казнить людскіе пороки, располагать своихъ ближнихъ къ веселой философіи, передавать имъ свое немного рабелезіанское воззрѣніе на сцены міра. Развѣ мой добрый другъ Шайтановъ, въ предисловіи къ одному знаменитому творенію, которое оставитъ вѣчный слѣдъ въ философіи нашей (твореніе сіе еще не кончено печатаніемъ), не говоритъ живописнымъ слогомъ древнихъ русскихъ прозаиковъ: "Читатель благородный, и ты, всякого пригожества преисполненная читательница! Преславный Рабелезій, въ прелюбопытныхъ твореніяхъ своихъ толикую мудрость съ смѣхотворнымъ геніемъ сочетавшій, преизрядныя свои рѣченія нѣкоему древнему ковчежцу уподобилъ, кой, извнѣ уродливыми ликами украшенный, въ нѣдрахъ своихъ чудодѣйный балсамъ эскулапіевъ заключаетъ. Такъ и ты потщись въ сей презнатной исторіи, игривостью самой богини Игръ и Смѣховъ достойной, уразумѣть цѣлебное поученіе, въ величіи святой дружбы и шутливомъ любомудріи заключающееся".
Такъ! знаменитый мой другъ есть истинный жрецъ шутливаго, но цѣлебнаго поученія, которому и Петербургскій Туристъ давно служитъ! Когда вы, господинъ редакторъ, помня великое слово великаго человѣка: дѣлу время, а потѣхѣ часъ, изъявили желаніе имѣть меня вашимъ исключительнымъ сотрудникомъ, я почувствовалъ, что мои внутренности вострепетали отъ удовольствія. Въ васъ, государь мой, я всегда чтилъ одного изъ адептовъ истиннаго чернокнижія, одного изъ приверженцевъ того шутливаго любомудрія, о которомъ такъ краснорѣчиво упоминаетъ Шайтановъ! Мнѣ было очень грустно разстаться съ редакціею газеты, которая столько времени печатала мои первыя замѣтки, поддерживая дружество и безукоризненную честность по всѣхъ нашихъ сношеніяхъ -- но что же дѣлать: невозможно любителю чернокнижія спорить съ велѣніями судьбы литературной! О, еслибъ я имѣлъ много рукъ и могъ писать четырьмя перьями въ одно время, и бы радостно проводилъ свою философію во многихъ нашихъ повременныхъ изданіяхъ, но это невозможно, и мой выборъ остановился на васъ, господинъ редакторъ, какъ на человѣкѣ ко мнѣ особенно близкомъ. Съ полной готовностью обѣщаю вамъ мое исключительное, постоянное сотрудничество, до того рокового часа, покуда я, или вы, или журналъ "Библіотека для Чтенія", или всѣ трое разомъ, потонемъ въ океанѣ вѣчности. Одно изъ основныхъ условій веселаго любомудрія, намъ такъ дорогого, есть вѣрность святой дружбы. Мы съ вами друзья и адепты одной и той же философіи. Мы съ вами были непрестанными сотрудниками, и въ дѣлахъ веселой мудрости, и въ смѣхотворныхъ приключеніяхъ, и въ дѣлахъ любви, и въ заботахъ жизни, и на пирахъ разгульной дружбы, и въ сладкіе часы, посвященные чернокнижнымъ предметамъ. Мы съ вами оба, много лѣтъ тому назадъ, впервые произнесли слово чернокнижіе, слово только-что родившееся, слово слабое, никому не понятное, слово такъ же чуждое міру, какъ былъ ему чуждъ терминъ "пантогрюэлизмъ", до появленія въ свѣтъ Рабле, съ его твореніями. Но года прошли, и кому теперь, изъ числа нашихъ современниковъ, незнакомо значеніе веселаго, кроткаго, шаловливаго, игриво-фантастическаго слова "чернокнижіе"! Третьяго-дня я получилъ письмо съ устьевъ Амура, отъ одного изъ неутомимѣйшихъ туристовъ. Корреспондентъ мой пишетъ, между прочимъ: "За хлопотами и переходами по новому краю, некогда говорить о чернокнижіи". Другой пріятель извѣщаетъ меня изъ Красноярска: "Сходимся по вечерамъ, хохочемъ и разсказываемъ другъ другу чернокнижныя похожденія своей юности". Передо мной лежитъ третье письмо, изъ Рима; въ немъ значится нижеслѣдующее: "Нѣтъ! пора поскорѣе домой, къ веселымъ друзьямъ, съ бесѣдами о чернокнижіи, къ веселымъ собраніямъ и безконечному смѣху!" Вотъ въ какихъ дальнихъ краяхъ уже прозвучало наше новое слово! О странахъ ближайшихъ и говорить нечего. "Что дѣлаетъ такой-то?" спрашиваешь пріятеля, только-что прикатившаго изъ Симбирска. "Онъ скучаетъ, занимается сельскимъ хозяйствомъ и забылъ о чернокнижіи".-- "А Великановъ, какъ онъ поживаетъ въ Москвѣ?" -- Всѣхъ учитъ чернокнижію, хохочетъ, ѣстъ за четверыхъ и разтолстѣлъ, какъ бочка!" -- Всюду наше слово, окруженное атрибутами веселости, шаловливости, философскаго спокойствія и безпредѣльной готовности на всякую проказу! Какъ же послѣ этого мнѣ не любить васъ и не отвѣчать словомъ полной готовности на наше дружеское приглашеніе?
Да, государь мой (само собой разумѣется, что я вамъ говорю государь мой, лишь для изящества и красоты слога), да, государь мой и добрый литературный собратъ, отнынѣ наши судьбы связаны неразрывною нитью. При всей разности нашихъ занятій и нашего воззрѣнія, будемъ дѣйствовать на разныхъ путяхъ къ обоюдной выгодѣ нашей и къ ущербу всего кислаго, нахмурившагося, скучнаго, зѣвающаго, сиротѣющаго и порочнаго въ мірѣ! Дѣлу время, а потѣхѣ часъ, одинъ часъ для поэзіи и науки, одна минута для веселой философіи! Двадцать-девятъ листовъ для честнаго, серьознаго дѣла, одинъ тридцатый листокъ для шутокъ и чернокнижія! И, повѣрьте мнѣ, что шутка въ этомъ случаѣ не будетъ напрасною шуткою, что она, не смотря на свою какъ-бы эфемерную форму, въ сущности не пройдетъ безъ прочнаго значенія. Весьма полезно быть серьознымъ дѣятелемъ въ литературѣ, весьма почтенно бесѣдовать съ читателемъ, какъ съ уважаемымъ другомъ; но серьозность не должна переходить въ педантизмъ, а уваженіе -- въ щепетильность, пригодную лишь для менуэта въ старинномъ вкусѣ. Мы слишкомъ много теряли отъ нашей собственной охоты хмуриться, мы слишкомъ часто утомляли публику нашимъ кисло-доктринерскимъ взглядомъ на вещи! Конечно, скучный литераторъ можетъ быть издалека принятъ за очень умнаго, даже важнаго человѣка, но мы съ вами не претендуемъ на важность, не желаемъ считаться умнѣе всей вселенной. Кисло глядѣть на свѣтъ и на общество мы не хотимъ и не можемъ, хотя бы намъ за то сулили большую славу. Глядѣть на своего ближняго изподлобья мы никогда не учились, хмуриться при видѣ чужой веселости -- не наше дѣло. Карать людскіе пороки мы умѣемъ, только смѣясь смѣхомъ снисходительнаго философа, ибо мы сами не безъ пороковъ и не безъ слабостей. Когда-то литераторы очень много говорили про любовь къ ближнему и даже совѣтовали намъ любить -- ненавидя! При всемъ нашемъ добросовѣстномъ стараніи, мы съ вами ни разу не попробовали любить ненавидя или ненавидѣть любя. Этихъ двухъ крайностей мы съ вами никогда не соглашали. Кто намъ приходился по сердцу, того мы любили горячо и постоянно, не испытывая ни малѣйшихъ признаковъ ненависти къ его персонѣ. Кого мы терпѣть не могли, кто намъ вредилъ тщательно, того мы охотно посылали въ преисподнюю, не имѣя ни малѣйшаго поползновенія заключить его въ свои объятія. Многія забавныя бесѣды приходятъ мнѣ на память по этому случаю. "Иванъ Александрычъ", спрашивали вы меня неоднократно: "любишь ли ты Пайкова?" -- "Какъ не любить: это вѣрнѣйшій другъ и товарищъ".-- "А ненависти къ нему не питаешь?" -- "Ни малѣйшей".-- "Теперь спрошу я тебя -- какого ты мнѣнія о величавомъ Антонѣ Борисычѣ?" -- "Антона Борисыча я бы отдулъ палкой, не безъ удовольствія".-- "А любви къ нему не ощущаешь?" -- "Ни на копѣйку", возражалъ я съ суровостью. И оба мы рѣшили, что наука "любить ненавидя" вовсе намъ не дается.
И хорошо, что эта странная наука не далась намъ, государь мой редакторъ! Благодаря ей, мы бы съ вами не сохранили и тѣни свой самостоятельности. По ея милости мы бы распростились съ нашей спокойно-свѣтлой философіей, не получивши ничего въ замѣну. Съ искусствомъ любить ненавидя примкнули бы мы къ разряду подражателей подражателямъ, и нахмурили бы свои брови и состроили бы кислую гримасу, и вслѣдъ затѣмъ ощущали бы и кислоту и уныніе въ собственномъ своемъ сердцѣ. Случалось ли вамъ когда-нибудь совершать съ собою, передъ зеркаломъ, одинъ весьма простой опытъ, доказывающій однако же великую связь физической нашей природы съ моральнымъ существомъ нашимъ? Попробуйте когда-нибудь нарочно нахмуриться и оставаться четверть часа съ нахмуренной бровью, раздувши при томъ губы: я ручаюсь, что въ слѣдствіе измѣненія лица, вами произвольно принятаго, голова ваша начнетъ наполняться мыслями непріятными и кислыми. Измѣните физіономію и разсмѣйтесь -- Богъ знаетъ отчего, при этомъ смѣхѣ вы тотчасъ вообразите передъ собой что-нибудь истинно забавное, и мозгъ вашъ прояснится. Закиньте назадъ голову, подымите плечи, выставьте впередъ грудь, выдвиньте немного нижнюю губу,-- однимъ словомъ, примите физіономію гордую и презрительную,-- настроеніе вашего духа, по-немногу подлаживаясь къ выраженію всей фигуры, черезъ двѣ минуты будетъ ей соотвѣтствовать. Вслѣдъ за этимъ сдѣлайте послѣднее измѣненіе -- съёжтесь и потупьтесь, представьте изъ себя униженнаго и перетрусившагося смертнаго -- не пройдетъ нѣсколькихъ мгновеній, какъ вашъ духъ сморщится подобно тѣлу, а чрезъ фантазію возникнутъ картины страха и печали, и мысли ваши получатъ какой-то трусливый и жалкій оттѣнокъ.
Много идей, цѣлебныхъ и вполнѣ примѣнимыхъ къ событіямъ жизни нашей, было возбуждено во мнѣ вышесказаннымъ нетруднымъ и недорогимъ опытомъ. Такъ, наша жизнь течетъ такъ, какъ ей велитъ всемогущая судьба; но воззрѣніе человѣка на жизнь свою зависитъ отъ него самого и не отъ кого болѣе. Грустите и хмурьтесь -- міръ вашъ покроется сѣрымъ туманомъ, и вамъ будетъ казаться, что этимъ туманомъ покрыта вся вселенная. Идите сами противъ людей -- и вамъ сейчасъ же покажется, что всѣ люди идутъ именно противъ васъ, что они крайне злятся на ваше мизантропическое пищаніе, что цѣлый міръ обращаетъ негодующій взоръ на вашу больную печенку и неукоснительно замышляетъ вамъ гибель. А въ сущности міру нѣтъ никакого дѣла ни до насъ, ни до печенки вашей, ни до вашего враждебнаго отношенія къ міру, которое вы усиливаетесь называть любовью. Нѣтъ, милые мои мизантропическіе собратія -- нѣтъ, никогда не удастся вамъ сдѣлать кислое сладкимъ, вражду любовью, больную печенку пламеннымъ сердцемъ друга всѣхъ человѣковъ! ни кто не признаетъ васъ Аристидами за пару нахмуренныхъ бровей и Катонами за желчное выраженіе физіономіи. И пока вы будете проводить свой карающій юморъ, и пока вы безъ состраданія станете издѣваться надъ мірскими слабостями, насъ самихъ кто-нибудь нещадно подыметъ на смѣхъ, скажетъ вамъ, что вы для однихъ себя хотите терпимости, а потомъ примется хохотать надъ вами, какъ надъ тѣмъ унылымъ шутомъ, котораго Людовикъ Тринадцатый держалъ въ своей прислугѣ.
Вотъ, государь мой и почтенный собратъ, нѣсколько умозрѣній въ видѣ предисловія, умозрѣній, изъ коихъ, смѣю надѣяться, вы увидите цѣль и значеніе милой чернокнижной философіи, близкой къ нашему сердцу. Не противъ однѣхъ невзгодъ житейскихъ, не противъ однихъ людскихъ пороковъ идетъ мое любомудріе. Я люблю защищать чистоту и правду житейскихъ отношеній, мнѣ весело толкнуть по носу надмѣннаго Сергія Юрьевича, осмѣять нахала Моторыгина и зацѣпить какую-нибудь горделивую Ирину Борисовну, но цѣль моихъ "Замѣтокъ" тѣмъ не ограничивается. Въ самомъ нашемъ искусствѣ, въ самой нашей паукѣ, въ самой нашей поэзіи есть нѣчто нездоровое, нѣчто такое, отъ чего веселая чернокнижная философія должна считаться необходимымъ лѣкарствомъ, почти противоядіемъ. Пора намъ стать на свои ноги, протереть глаза и дружелюбно взглянуть въ очи другимъ людямъ. Пора намъ отдѣлаться отъ нашей кислонахмуренной физіономіи и замѣнить ее другой физіономіей, по возможности не столь отталкивающей. Мы не школьные учители, и читатель нашъ не есть безнадежный ученикъ, котораго полезно бить линейкой по пальцамъ.
Бываютъ минуты, когда довольно полезно имѣть строгій видъ и даже глядѣть на людей съ сарказмомъ Альцеста на устахъ, но надо беречься, чтобъ эти полезныя минуты не стали скучными днями, безплодными недѣлями, нестерпимыми мѣсяцами. Пріятно имѣть въ домѣ одного серіознаго домоваго медика, но если всѣ наши пріятели захотятъ быть моими цѣлителями и эскулапами нравственными, я ихъ не буду звать на свои обѣды, и вообще пускать въ свою гостиную. Противъ такого непріятнаго обилія нравственныхъ медиковъ, лучшее сродство: наше шутливое любомудріе. Кто умѣетъ лѣчить самого себя, того не будутъ поить кислыми микстурами, кто способенъ имѣть свое собственное воззрѣніе на міръ и свою собственную свѣтлую философію, тотъ не потерпитъ ни отъ какихъ Альцестовъ съ больной печенкою. А если и случится намъ встрѣтить свирѣпое охужденіе, соединенное съ не менѣе свирѣпымъ мизантропическимъ созерцаніемъ, мы отвѣтимъ на него извѣстной латинскою фразою: "докторъ, вылечи сперва самого себя". Для большей глубины и важности, мы скажемъ эту фразу по-латыни: съ такой цѣлію я непремѣнно куплю себѣ латинскіе разговоры съ лексикончикомъ, или призову на помощь свѣдѣнія Копернаумова, извѣстнаго поэта, эллиниста и латиниста.