-- Нечему радоваться упрямо возразилъ Максимъ Петровичъ:-- нечему радоваться, безтолковая голова! Русскія женщины еще не доросли до пониманія того, что значитъ камелія! Русскія женщины наровятъ выйти замужъ, или врѣзаться по уши, не заботясь о блистательной обстановкѣ жизни. Русская женщина холодна къ поэзіи шолковаго чулка, блондъ и ливрейныхъ грумовъ, русская женщина, если у ней и есть деньги, транжиритъ ихъ безъ толку. Я зналъ одну прелестную малютку, и думалъ, что изъ нея, при нѣкоторомъ развитіи, могла выйти изящная dame aux camélias. И что же? она жила будто на бивуакахъ, въ квартирѣ не имѣла даже одного стула на пружинахъ, а деньги кидала за окно, покупая по тридцати зонтиковъ и двадцати платьевъ, раздаваемыхъ всѣмъ и никогда не надѣваемыхъ ею. Подъ диваномъ у ней стояла корзина, въ которую ежедневно всыпалось конфектовъ фунтовъ по двадцати,-- вотъ куда шли ея деньги! А потомъ она влюбилась въ какого-то садовника и вышла за него замужъ. Напрасно я стоялъ передъ ней на колѣнахъ, напрасно упрашивалъ, чтобъ она пощадила свою красоту, не портила всей своей жизни... она хохотала какъ безумная надъ моимъ отчаяніемъ. Нѣтъ, грустно заключилъ Максимъ Петровичъ: -- изъ такого матеріала не создаются дамы-камеліи! И онъ задумался, и, въ простотѣ своего средца, унесся воспоминаніемъ къ осмѣявшей его вѣтренницѣ. Между-тѣмъ сани наши остановились у крытаго подъѣзда.
-- Пріѣхали, сказалъ я, довольно грубо толкнувъ своего спутника.
-- А, пріѣхали! быстро сказалъ Максимъ Петровичъ: -- куда же мы пріѣхали? и онъ оглядѣлся по сторонамъ.-- Я что-то сталъ очень разсѣянъ; не мудрено -- въ эти три ночи мнѣ удалось, поспать два часа съ четвертью. А, узналъ -- прекрасно, прекрасно. Мой Василій догадливъ -- кучеръ мой рѣшилъ лучше насъ. Выходи-ка, Иванъ Александровичъ -- я тебя представлю паннѣ Юзѣ.
Мы вошли въ первый этажъ и позвонили у двери направо, безъ адресной дощечки, но за то обитой краснымъ сукномъ съ приличными рядами золотыхъ гвоздиковъ. Старуха съ плутоватымъ лицомъ отворила и провела насъ въ небольшую гостиную, убранную и роскошно, и безтолково. На стѣнахъ, обитыхъ шелковой матеріей, висѣли дрянныя гравюры и одинъ топорный портретъ довольно хорошенькой женщины. На этажеркахъ, рядомъ съ серебряными вещами прелестной формы и группами vieux-saxe, стояли фарфоровыя новыя вазы самой безобразной формы и съ грубой живописью. Возлѣ булевскаго шкапика красовалось кресло, работанное нѣкимъ новѣйшимъ артистомъ, кресло должно быть великой цѣны, но устроенное такъ, что на немъ нельзя было ни сидѣть, ни даже стоять, я думаю. Лечь въ него, впрочемъ, никому не возбранялось, если кто любилъ лежать на креслѣ, имѣя ноги выше головы. Надъ круглымъ столикомъ съ мозаикой висѣла гадкая люстра, весьма гадкая, но сіяющая золотомъ. Вообще въ комнатѣ было много золота, всѣ вещи, способныя быть вызолоченными, сверкали и рѣзали глазъ.
Пока я оглядывалъ комнату и покачивалъ головою, возлѣ, меня раздался громкій смѣхъ, и къ намъ влетѣло, съ дружескимъ привѣтомъ, нѣкое розовое и воздушное созданіе, на первый взглядъ кажущееся очень красивымъ. Панна Юзя, поздоровавшаяся съ Максимомъ Петровичемъ и протянувшая ко мнѣ обѣ руки, дѣйствительно была одѣта превосходно, черезъ-чуръ превосходно, какъ одѣваются второстепенныя актрисы безъ рѣчей на небольшихъ французскихъ театрахъ. Отъ прелестнаго розоваго платья она сама казалась розовою, хотя была блѣдна и отчасти старообразна. У ней были очень хорошіе мягкіе волосы, маленькая ручка и маленькая ножка, тѣмъ оканчивались совершенства нашей хозяйки. Максимъ Петровичъ представилъ ей меня, прибавивъ, что я богатъ, какъ чортъ, и обладаю пятью домами въ Петербургѣ.
-- А! сказала Юзя съ пріятнымъ польскимъ акцентомъ: -- значитъ, вы мнѣ найдете квартиру въ вашемъ домѣ. Эта мнѣ мала; князь Ѳедотъ говоритъ, что мнѣ надо жить въ бель-этажѣ. Я уважаю князя Ѳедота, у него вкусъ прекрасный. За квартиру я не буду платить -- оно разумѣется. А швейцаръ есть у подъѣзда?
-- Эта, по крайней мѣрѣ, откровенна, подумалъ я, и прибавилъ вслухъ, по польски: -- постараюсь угодить паннѣ.
При первомъ звукѣ родного языка, хозяйка наша выпрямилась, на нѣсколько мгновеній похорошѣла. Какая-то грусть пробѣжала но ея лицу, глаза посвѣтлѣли, изъ нихъ исчезло то какое-то неуловимое, необъяснимое, жаждуще денегъ выраженіе, составлявшее непріятную и отталкивающую черту Юзи. Она быстро заговорила со мной на своемъ родномъ нарѣчіи, назвала Максима Петровича старымъ козломъ, потомъ подала ему конфетку и въ то самое время, когда тотъ нѣжно тянулся за подаркомъ, положила ее къ себѣ въ ротъ и съѣла. Старый зефиръ находился подъ вліяніемъ сильнаго очарованія; мнѣ самому его пріятельница показалась добрымъ и ласковымъ существомъ, когда вдругъ натура взяла свое и разговоръ принялъ не совсѣмъ утѣшительное направленіе. Панна Юзя сбѣгала къ себѣ въ спальню и вернулась съ однимъ предметомъ, при видѣ котораго всѣ друзья дамъ-камелій блѣднѣютъ и теряютъ свою веселости. То была связка лакированныхъ билетовъ нь родѣ визитныхъ карточекъ, съ печатью и длинною надписью, 0ъ которой глаза мои наскоро различило слова: пикникъ -- петергофской доро гѣ -- дачѣ -- пятнадцать рублей -- четвергъ. Юзя кинула пачку къ намъ на колѣни и закричала: " берите, берите, какъ можно больше!" Лоскутки, не связанные ничѣмъ, разлетѣлись по ковру, какъ бѣлыя бабочки, что иногда появляются осенью и приносятъ бѣдствія огороднымъ овощамъ и деревьямъ, сажая туда червячковъ пожирающаго свойства. Каждый билетъ дѣйствительно стоилъ пятнадцать рублей, но за то гость имѣлъ право на ужинъ.
-- Это не то, что у Берты Яковлевны, прибавила намъ хозяйка, изъ чего я заключилъ, что дамы-камеліи вообще ненавидятъ одна другую.
Пока я рылся въ бумажникѣ и помышлялъ о томъ, какъ бы подешевле отдѣлаться отъ нашей хорошенькой Гарпіи, Максимъ Петровичъ и Юзя бѣгали по гостиной, швыряли другъ въ друга пригласительными билетами, прятались за гардины и вообще рѣзвились самымъ аркадскимъ образомъ. Вдругъ, посреди шума, поднятаго Тирсисомъ и его пріятельницей, что-то брякнулось на полъ со звономъ и стукомъ. Одна изъ дрянныхъ фарфоровыхъ вазъ, про которыя я уже говорилъ, была подсунута Юзей подъ руку Максима Петровича, что-то декламировавшаго изъ французской драмы Maître Favilla. Ваза разбилась, произведя тотъ звукъ и звонъ, который отвлекъ мое вниманіе, а Юзя кинулась къ черепкамъ, выразивши на подвижномъ своемъ личикѣ не только испугъ, но даже отчаяніе.