-- Пошли же вонъ! и смѣясь, и сердясь сказала Юзя. Это не дама, это Ѳедотъ Иванычъ -- слышите! Бѣгите живѣе, ваши шубы вынесены на лѣстницу!
Видя, что нечего прекословить и подозрѣвая въ Ѳедотѣ Иванычѣ какого-нибудь бурнаго Отелло, мы проскользнули въ маленькую дверь, обитую также, какъ и стѣны. Черезъ рядъ тѣсныхъ и безтолковыхъ комнатъ, прошли мы въ кухню, гдѣ сильно пахло лукомъ, изъ кухни на холодную лѣстницу, съ холодной лѣстницы на какой-то грязный дворикъ. Хотя домъ, гдѣ жила Юзя, могъ назваться красивымъ и барскимъ, но дворы его содержались очень худо. Шагая на холодѣ, черезъ камни и какія-то жерди, я невольно вспомнилъ стихи В. Л. Пушкина:
Чрезъ бревна, кирпичи, чрезъ полный смрада токъ
Перескочивъ, бѣжалъ -- и самъ куда не зная!
Шубъ нашихъ не подалъ намъ никто, онѣ уже лежали въ саняхъ у воротъ, холодныя, покрытыя инеемъ. Застоявшаяся лошадь помчала насъ во весь духъ,-- мы не успѣли согрѣться, а уже сани остановились. "Теперь къ Эрнестинѣ", сказалъ Максимъ Петровичъ, взбираясь на лѣстницу, установленную цвѣтами. "Береги свое сердце -- француженки, это первыя женщины во вселенной!" Къ крайнему изумленію моему, пресловутая m-me Эрнестина оказалась не только-что не первою женщиною во вселенной, а напротивъ того -- старой, высокой, худой, невѣжливой персоною съ циническимъ взглядомъ, довольно наглой усмѣшкой и тремя вставленными зубами. Ей было лѣтъ подъ сорокъ. Глаза ея были не дурны, все остальное пострадало отъ времени и шумной жизни -- лобъ былъ сморщенъ, волоса жидки, станъ какъ-то неестественно прямъ Лицо отличалось дерзкимъ выраженіемъ, и если цвѣло, то не юностью, а какими-то очень тонкими притираньями. Эрнестина сидѣла между цвѣтами, въ комнатѣ тускло освѣщенной и убранной съ бѣшеною роскошью. Все что могли сдѣлать Гамбсъ и Туръ, эти чудодѣи нашего прозаическаго времени, было сдѣлано для украшенія квартиры, походившей на магазинъ, но магазинъ содержимый не безъ вкуса: древняго и артистическаго въ гостиной не было ничего, но всѣ игрушки и блестящія издѣлія, за которыя съ неопытныхъ людей дерутъ такія деньги у Юнкера или у Вальяна, красовались тутъ непрерывнымъ строемъ. Цвѣтовъ, финиковыхъ деревъ, пальмъ и банановъ было тоже не мало; отъ нихъ вся гостиная походила на садъ, и запахъ по ней разливался самый раздражительный для нервовъ.
Мадамъ, или, быть можетъ, мадмоазель Эрнестинъ приняла насъ довольно ласково, но съ видомъ небрежнымъ и даже какъ-будто покровительственнымъ. Она сидѣла подъ какимъ-то райскимъ деревомъ съ преширокими листами,-- вся въ бѣломъ, при тускломъ освѣщеніи нѣсколькихъ лампъ, прикрытыхъ матовыми сквозными колпаками. Рѣчи ея не отличались ни игривостью, ни привлекательностью, но въ нихъ было чрезвычайно много хвастовства, а чванства несравненно болѣе, чѣмъ въ разговорѣ прославленной мною Дарьи Савельевны. Дарья Савельевна по-крайней-мѣрѣ чванилась своими дѣйствительно обширными знакомствами въ городѣ" Петербургѣ,-- для Эрнестины же и Петербургъ и всѣ его обитатели были чѣмъ-то жалкимъ и ничтожнымъ, не стоящимъ ленточки съ ея туфель. Она знала всѣхъ знаменитостей Европы, какъ самыхъ новыхъ, такъ и покоющихся въ могилѣ. Талейранъ, ce cher petit vieux, носилъ ее на рукахъ, когда она была, ребенкомъ. Съ виконтомъ де-ПІатобріаномъ, adorable gentilhomme, qui larmoyait toujours, она находилась на дружеской ногѣ. Какъ боялась она за здоровье Рашель, своей давнишней пріятельницы! Съ какимъ самодовольствіемъ передала она анекдотъ о ребяческомъ самолюбіи своего друга Александра Дюма и о разсѣянности давнишняго своего поклонника Альфонса Карра. Касательно Жоржа-Санда, съ которымъ она многократно ужинала и курила des puros de la Havane, apportés par m-me la comtesse Merlin -- m-lle Эрнестинъ распространялась съ невѣроятными подробностями. О графахъ, герцогахъ и разныхъ дипломатическихъ герояхъ и говорить нечего. Мы съ Максимомъ Петровичемъ внимали и умилялись духомъ, я по-крайней-мѣрѣ былъ спокоенъ на счетъ своего бумажника и денегъ въ немъ заключенныхъ -- эта женщина очевидно глядѣла на насъ, какъ на голяковъ-мѣщанъ, съ которыми можно было поболтать передъ обѣдомъ, не сближаясь и не дружась. По поводу какого-то испанскаго гранда, Эрнестина объявила, что имѣетъ отъ него знакъ памяти, подаренный ей въ то время, какъ она собиралась дебютировать на парижскомъ театрѣ des Funambules (по замѣчанію Максима Петровича, сдѣланному мнѣ на ухо -- наша хозяйка всю свою жизнь собиралась дебютировать на разныхъ театрахъ). Знакъ памяти состоялъ изъ драгоцѣннѣйшаго брилліантоваго ожерелья, перваго во всемъ Мадритѣ! "Эй, Лиза!" закричала m-lle Эрнестинъ, оборотясь къ двери, и на зовъ ея пришла прелестнѣйшая черноглазая субреточка, въ платьи на манеръ русскаго сарафана, съ бретельками. Длинныя косы дѣвушки падали ниже колѣнъ. Мы на нее заглядѣлись.
-- Принеси сюда коробку съ моего туалета, сказала ей хозяйка, и обратясь къ намъ, прибавила:-- а, любите хорошенькихъ горничныхъ! Я сама ихъ люблю, съ меня-то мой дорогой Еженъ Сю писалъ свой типъ Адріены. Ce cher Eugène! parlez moi de ce talent-la!
Милая Лиза принесла нѣсколько коробокъ; въ нихъ скрывались брилліантовые, изумрудные и рубиновые уборы огромной цѣны.
-- Я говорила тебѣ про красную коробку! съ жестокостью сказала ей хозяйка.-- Эти русскія дѣвушки глупы, какъ утки! Пошла и сыщи мнѣ ее сейчасъ же!
Лиза перепугалась и побѣжала въ припрыжку, а я, глядя вслѣдъ красивой дѣвочкѣ и сравнивая ее съ хозяйкой-повелительницей, невольно подумалъ: какъ судьба играетъ людьми и особенно женщинами! Для чего къ ногамъ этой надменной, разрумяненой муміи валятси жемчуги съ брилліантами? Двухъ-лѣтній ребенокъ пойметъ, что субретка во сто разъ свѣжѣе и привлекательнѣе своей барыни! О люди, жалкій родъ, достойный слезъ и смѣха!