Гишпанскій уборъ былъ принесенъ -- онъ точно былъ превосходенъ. Максимъ Петровичъ растаялъ, глядя на брилліанты; ихъ обладательница показалась ему мила, какъ пэри.-- Увы! увы! произнесъ онъ сладко-дребезжащимъ голосомъ: -- и мадмуазель Эрнестинъ насъ скоро оставляетъ! Ей не жаль разстаться съ Петербургомъ, съ толпой своихъ постоянныхъ поклонниковъ!
При такомъ комплиментѣ, глаза француженки блеснули неласковымъ огнемъ. Она принялась бранить Петербургъ, гдѣ, по ея словамъ, зима стоитъ одиннадцать мѣсяцовъ, и женщины comme il faut не находятъ себѣ достойныхъ цѣнителей.-- Да, я съ радостью ѣду отъ васъ, сказала она жолчно.-- Кого мнѣ жалѣть здѣсь? необразованныхъ богачей-мальчишекъ? вашихъ дамъ, которыя осмѣливаются говорить обо мнѣ, какъ о женщинѣ de folle conduite? вашихъ стариковъ, которые осыпаютъ меня учтивостями, и въ оперѣ не смѣютъ входить въ мою ложу? Нѣтъ пора вырваться изъ этого края...
Съ обычной моей грубостью нрава, я перебилъ устарѣлую Аспазію.-- Никогда -- сказалъ я ей -- никогда ни одинъ русскій не позволялъ себѣ ругать Франціи при французѣ или француженкѣ. Мы въ правѣ просить у васъ того же самого -- я по-крайней-мѣрѣ. Вы толкуете дичь и я слушать ее не намѣренъ!
О, женщины -- ничтожество вамъ имя! Должно быть госпожа Эрнестинъ принадлежала къ особамъ нехрабраго разряда. Жосткое мое слово не возбудило въ ней никакого озлобленія, хотя Максимъ Петровичъ вострепеталъ за мою особу и сталъ кидать на меня умоляющіе взгляды.
-- Votre main! сказала хозяйка, протягивая мнѣ свою руку: -- я люблю все смѣлое и твердое! Вашъ отвѣтъ мнѣ нравится!
Смотрите, какая Семирамида египетская! подумалъ я, взявшись за шляпу.
Мы простились довольно дружелюбно, но досада кипѣла во мнѣ и я вымѣстилъ ее на Максимѣ Петровичѣ, въ саняхъ, при морозѣ. Не помню уже, что говорилъ я ему въ подробности, но кажется называлъ его старымъ сычемъ и безтолковымъ зефиромъ, падающимъ во прахъ не предъ красотою и игривостью, а передъ наглостью и ломаньемъ. До сихъ поръ мнѣ совѣстно передъ собой за мои грубыя слова; но почтенный Аристидъ все переносилъ съ тихостью изумительною.
-- У всякаго свой вкусъ, сказалъ онъ: -- иному нравится ананасъ, а иному рѣпа, иному рябчикъ, иному кусокъ баранины. Но Аделаида Михайловна должна всѣмъ нравиться. Вотъ сейчасъ ты увидишь нашу чудную, обворожительную, несравненную Аделаиду Михайловну! Черезъ три минуты мы уже входили къ пресловутой Аделаидѣ Михайловнѣ. Грумы въ штиблетахъ сняли наши шубы и указали намъ путь въ гостиную. Тутъ предстала намъ роскошь въ полномъ смыслѣ слова, роскошь, можетъ быть, слишкомъ блестящая, но почти безукоризненная. Еслибъ не позолота на мебели и на лѣпныхъ карнизахъ, еслибъ не картины, крайне посредственныя, но очевидно купленныя на вѣсъ золота, первая львица міра не отказалась бы отъ такой гостиной. Всюду пестрѣли безцѣнные ковры, сіяли саженныя зеркала, тѣснились восхитительныя издѣлія стараго Севра и стараго Дрездена. Въ гостиной сидѣла женщина подобная феѣ -- стройная, приличная, съ кроткимъ и ласковымъ лицомъ, все это на первый взглядъ только. Зоркій глазъ Петербугскаго Туриста въ скоромъ времени различилъ въ Аделаидѣ Михайловнѣ женщину весьма пожилую, лѣтъ сорока съ хвостикомъ. Лицо ея могло бы нравиться, еслибъ его не искажало какое-то странное и неуловимое словомъ выраженіе -- выраженіе, часто встрѣчающееся у женщинъ, отставшихъ отъ одного круга и не приставшихъ къ другому, или -- сказать короче -- женщинъ, сбившихся съ толку. Тутъ была и надменность нѣкоторая, и pruderie, и желаніе казаться внимательной хозяйкою и дѣйствительная привѣтливость къ гостямъ, и боязнь уронить себя какою-нибудь тривіальной выходкой.
-- Аделаида Михайловна! произнесъ нашъ Аристидъ, подходя къ хозяйкѣ, будто къ королевѣ Помаре на торжественной процессіи: -- позвольте представить вамъ очарованнаго вами смертнаго, Ивана Ч--р--к--ж--н--к--ва, петербургскаго мудреца и путешественника!
Мы всѣ пожали другъ-другу руки.