Всѣ дамы заступились за оратора, назвали меня скептикомъ, а виконтъ де-ла-Пюпиньеръ даже далъ замѣтить, что я пропитанъ духомъ нечувствительнаго Вольтера.
-- Не вѣрьте Ивану Александровичу, mesdames, продолжалъ Илья Иванычъ:-- не вѣрьте ему. Я его знаю съ дѣтства: онъ полонъ горячими убѣжденіями, но любитъ маскироваться шутками. На него вредно подѣйствовалъ лордъ Байронъ, котораго онъ еще въ школѣ читалъ до слезъ и обморока. Но на самомъ дѣлѣ онъ за-одно а, нами, онъ просвѣтлѣлъ духомъ, вѣритъ въ будущность потишоманіи; да и какъ въ нее не вѣрить? Неисчислимы выгоды потишоманіи, другъ мой, Иванъ Александровичъ! Потишоманія положитъ предѣлъ расточительности собирателей, обуздаетъ жадность торговцевъ du bric-а-brac, откроетъ глаза заблуждающимся людямъ, покажетъ имъ, что за малую цѣну они могутъ имѣть тѣ же вазы, тѣ же чашки, за которыя когда-то платили огромныя деньги. Я на-дняхъ видѣлъ у Негри двѣ вазы цѣной въ тысячу цѣлковыхъ: вспомни, другъ, что тысяча цѣлковыхъ есть годъ жизни для небогатаго человѣка! За три цѣлковыхъ, умѣя дѣлать потиши, ты получаешь себѣ такія же вазы! Это ли не открытіе? это ли пустая мода? О, Иванъ Александрычъ, взгляни на все дѣло съ серьёзной, практической точки зрѣнія. Что влечотъ тебя къ фарфору? одинъ предразсудокъ, одно заблужденіе! Что такое фарфоръ? пустяки, воображеніе, устарѣлое дѣло! Вслѣдствіе какого-то опьяненія, вслѣдствіе прихоти,-- устарѣлой прихоти,-- съ тебя берутъ за фарфоръ деньги. Скажи по совѣсти, дай мнѣ отвѣтъ: какая разница между стекломъ и фарфоромъ, какая разница между старой потрескавшейся фарфоровой вазой и изящнымъ, граціознымъ, недорогимъ, всѣмъ доступнымъ потишемъ?
И, заключивъ свою ораторію, нашъ Илья Иванычъ, подражая знаменитому жесту Шеридана, не сѣлъ торжественно, а упалъ на близь стоящее кресло... но тутъ-то и постигло нашего витію великое злоключеніе.
Полненькая Наденька П., у которой на правой щекѣ такая восхитительная и глубокая ямочка (пожалуйста, о друзья мои, не показывайте этого фельетона моей супругѣ!), за минуту назадъ кончивъ работу надъ какимъ-то тонкимъ сосудомъ въ видѣ кружки, положила эту роковую кружку на то самое кресло, въ которое такъ крѣпко и такъ торжественно опустился краснорѣчивый Илья Иванычъ! Отъ неожиданнаго и сильнаго давленія, весь потишъ разлетѣлся въ мелкіе дребезги, во многихъ мѣстахъ нанесъ ущербъ фалдамъ моего друга и даже уязвилъ его тѣло самымъ жестокимъ образомъ. Съ крикомъ воспрянулъ страдалецъ потишоманіи, и воспрянулъ такъ, что круглый столъ, задѣтый его ногами, полетѣлъ на полъ придавилъ ногу французу виконту, автору классической трагедіи. Лампа повалилась на Дарью Савельевну, пьянистъ былъ съ ногъ до головы облитъ бѣлою клеевою краскою; два потиша упали на Надиньку, но не сдѣлавъ ей вреда, слетѣли на полъ и разбились со звономъ. Я получилъ къ себѣ на колѣни одну чашку съ теплымъ чаемъ и цѣлую гору вырѣзанныхъ картинокъ; но всѣхъ плачевнѣе показалась мнѣ судьба стараго виконта, не только перенесшаго ударъ стола по своимъ тощимъ ногамъ, но въ-добавокъ еще слетѣвшаго со стула и покатившагося по ковру, будто кукла, лишонная сомосознанія. Болѣе минуты продолжались крики, конфузія и смятеніе, невыразимое словами. Во время воплей, шума, извиненій и перестановки, я успѣлъ, однакоже, перемолвить нѣсколько словъ съ Надинькой и посовѣтовать ей пріѣхать въ будущую среду полюбоваться на маскарадъ Дворянскаго Собранія. Когда порядокъ нѣсколько возстановился, я взялъ шляпу, простился съ Дарьей Савельевной, обѣщалъ прислать березоваго спирту на квартиру Илья Иваныча, а затѣмъ, обратясь къ сему злополучному чтителю моды, произнесъ такія слова: "Вотъ тебѣ, другъ мой, Илья Иванычъ, практическая разница между стекломъ и фарфоромъ. Ты вовсе не толстъ, и будь подъ тобой на креслѣ фарфоровая кружка, она бы могла выдержать твою тягость; но если бы даже она и разбилась, то разбилась бы безвредно, не уязвивъ тебя и не испортивъ вконецъ твоего фрака!" Затѣмъ я еще разъ поклонился компаніи и величественно вышелъ изъ комнаты.
IV.
Нѣчто о мнительныхъ людяхъ и о томъ, какъ мнѣ надняхъ чуть не пришлось стрѣляться съ Петромъ Петровичемъ Буйновидовымъ.
Читатель, которому къ прошломъ мѣсяцѣ доводилось проходить по Невскому Проспекту въ неуказанный часъ дня, между пятью и шестью часами по-полудни, въ тотъ часъ, когда весь Петербургъ обѣдаетъ или сладко спитъ послѣ обѣда, вѣроятно, встрѣчалъ между Аничковымъ и Полицейскимъ мостами одного пѣшехода величественной, но странной наружности. Пѣшеходъ этотъ, безъ-сомнѣнія, привлекалъ на себя все вниманіе рѣдкихъ прохожихъ, и меня много разъ спрашивали: "не знаешь ли, Иванъ Александрычъ, что за необыковенный лунатикъ бродитъ каждый день по Невскому, словно тѣнь, между пятью и шестью часами по-полудни?" На подобный вопросъ я ничего не отвѣчалъ, а только усмѣхался довольно таинственно. Теперь секрета держать не зачѣмъ, и я могу сознаться предъ читателемъ въ одной своей невинной проказѣ, проказѣ, впрочемъ, едва не кончившейся довольно трагически. Величественный господинъ, бродившій по Невскому столько дней съ полусомкнутыми глазами и отчаяннымъ взоромъ, уже болѣе не ходить тамъ въ неуказанный часъ, между пятью и шестью по-полудни. Въ этотъ часъ онъ теперь сладко спитъ на своей постели подъ теплымъ одѣяломъ, спитъ такъ сладко, что, проснувшись посреди темноты, долго остается лежащимъ въ недоумѣніи, не умѣя дать себѣ отчета что происходитъ на свѣтѣ -- часъ ранняго утра или пора поздняго вечера! Петръ Петровичъ Буйновидовъ -- потому-что рѣчь идетъ о моемъ другѣ Петрѣ Петровичѣ Буйновидовѣ -- привыкъ спать послѣ обѣда, кажется, со дня своего рожденія. У его родителя, претолстаго джентльмена, всегда находилась на устахъ одна любимая поговорка: "Отчего казакъ гладокъ? оттого, что поѣлъ, да и на бокъ!" Вся философія добраго старца высказывалась въ этой поговоркѣ, и оттого всѣ его дѣти и весь домъ всегда послѣ обѣда бросались въ объятія Морфея (или въ объятія Нептуна, какъ выражается Брандахлыстовъ, дурно знающій миѳологію). Какъ бы то на было, нашъ другъ Петръ Петровичъ, и по воспитанію, и по наклонности собственныхъ мыслей, принадлежитъ къ усерднѣйшимъ чтителямъ послѣобѣденнаго отдыха. Когда ему помѣшаютъ уснуть послѣ трапезы, онъ дѣлается несчастнымъ существомъ не только на весь вечеръ, но и на всю ночь, потому-что, по его увѣренію, послѣ дня, проведеннаго безъ сна, его посѣщаетъ лютая безсонница во время ночи. Вотъ до какихъ аберрацій вкуса доходитъ Петръ Петровичъ Буйновидовъ. Жизнь Буйновидова прошла весьма бурно, весьма тревожно, даже весьма бѣдственно. Только недавно нашъ мизантропъ Петръ Петровичъ, съ первой юности испытавшій всевозможные удары судьбы, много разъ разрывавшій связи съ людьми и уединявшійся куда-то на морской берегъ въ крестьянскій домикъ, около Лахты,-- только недавно, говорю я, нашъ любезный мизантропъ немного примирился съ своей судьбою. Похожденія Буйновидова стоятъ всякаго печальнаго романа, и когда нибудь читатель съ ними познакомится; но въ настоящую минуту рѣчь идетъ не о прежнихъ похожденіяхъ Петра Петровича. Итакъ я сказалъ уже, что Петръ Петровичъ перенесъ въ жизни злоключенія; но никакія злоключенія не отучили его спать послѣ обѣда. Мало того: въ послѣобѣденномъ снѣ, въ сладкихъ мгновеніяхъ предъ усыпленіемъ, въ долгой дремотѣ послѣ своего пробужденія, Буйновидовъ находилъ усладу, радость, утѣшеніе въ своихъ тяжкихъ испытаніяхъ. Пока нашъ другъ былъ несчастенъ и преданъ мизантропіи, ни я, ни мои пріятели не мѣшали ему спать послѣ обѣда, хотя эта страсть иногда доходила въ Петрѣ Петровичѣ до колоссальныхъ размѣровъ. Для чего огорчать бѣднаго чудака, для чего тревожить этого человѣка, претерпѣвшаго злобы человѣческой! говорили мы въ одинъ голосъ. Пускай послѣобѣденный сонъ его будетъ крѣпокъ, и пусть восхитительныя грёзы лелѣять его, пусть онѣ яркой вереницей витаютъ надъ отяжелѣвшей головою Петра Петровича! Не мѣшайте спать этому труженику жизни, сему новому Альцесту: для него жизнь есть горестный сонъ, а сонъ -- отрадная дѣйствительность! Такъ говорили мы, пока оно было нужно; но прошло нѣсколько времени, и фортуна сперва слегка, а потомъ и заманчиво улыбнулась бѣдному Буйновидову. Онъ примирился со многими недругами, успокоился духомъ, полюбилъ, женился и пріобрѣлъ себѣ милую, преданную жену, которая ухаживаетъ за нашимъ человѣконенавистникомъ будто за взрослымъ младенцомъ. И что же? нашъ Буйновидовъ, примирившись съ своей судьбой, пустился спать днемъ еще пуще прежняго! Подобно тому подъячему въ баснѣ Измайлова, который сперва пилъ съ горя, а потомъ нарѣзался отъ радости, нашъ величественный пріятель еще сильнѣе сдружился съ Морѳеемъ, сталъ приносить богу сна жертвы самыя огромныя! Много разъ пытались мы увѣщевать Буйновидова, замѣчать его толщину, пророчить ему ожирѣніе безпредѣльное; но мизантропъ не желалъ слушать нашихъ убѣжденій. Сонливость этого любезнаго собрата начала повергать въ отчаяніе всѣхъ друзей Ивана Александровича и самого Ивана Александровича, то-есть мою собственную персону. Дѣло дошло до того, что съ Буйновидовымъ нельзя было обѣдать вмѣстѣ: за супомъ онъ былъ очарователенъ,-- за рыбой переставалъ говорить, за жаркимъ превращался въ какого-то хлопающаго глазами филина, мороженое ронялъ съ ложки себѣ на жилетъ и, не дождавшись кофе, повергался въ оцѣпенѣніе! Заснуть посреди друзей Ивана Александровича можетъ только истинно больной человѣкъ, ибо, смѣю сказать, такихъ друзей, какіе есть у меня, не имѣетъ ни одинъ милордъ во веей подсолнечной. Слушая наши послѣобѣденные разсказы и шутки въ аттическомъ вкусѣ, мертвый расхохочется и самый неистовый изъ вандаловъ почувствуетъ себя счастливымъ! Но Буйновидовъ не смѣялся и не чувствовалъ себя счастливымъ, ибо храпѣлъ, сопѣлъ и свисталъ носомъ, до тѣхъ поръ, пока кто нибудь не трогалъ его за сапогъ, примолвивъ при этомъ: "Прощай, пустынникъ; намъ пора и спать ложиться!" Таково бывало поведеніе Петра Петровича въ кругу друзей его сердца, а ужь о хладномъ свѣтѣ и говорить нечего. Оттого мы всѣ съ сокрушоннымъ сердцемъ привыкли глядѣть на Буйновидова, какъ на больного, мечтали о средствахъ къ его исцѣленію и, наконецъ, придумали одно средство, соединяющее пользу съ пріятностью. Я побился объ заклалъ съ Лызгачовымъ, побился на ящикъ шампанскаго, говоря, что заставлю Буйновидова не спать послѣ обѣда ровно два мѣсяца, и если понадобится, то и болѣе. И Лызгачовъ и всѣ присутствующіе отвѣтили мнѣ обиднымъ смѣхомъ. Многое я могъ бы сдѣлать, по ихъ мнѣнію, но настоящій подвигъ всѣми единогласно былъ признанъ за предпріятіе баснословное, дерзкое, невозможное. Я отвѣчалъ на такой скептицизмъ, увеличивъ пари и только требуя, чтобы одинъ изъ нашихъ друзей, именно Германецъ Антоновичъ, сдѣлался моимъ помощникомъ для той хитрости, готорую настоитъ придумать. Мы ударили по рукамъ, согласились держать все дѣло въ секретѣ; къ исполненію же самаго предпріятія положено было приступить не позже и не ранѣе декабря тысяча-восемьсоть-пятьдесятъ-четвертаго года. Да! конецъ прошлаго и первый мѣсяцъ настоящаго года долго будутъ памятны, по моей милости, долго будутъ памятны любезному мизантропу Петру Буйновидову.
Надобно будетъ доложить читателю, что нашъ дорогой Петръ Петровичъ, подобно всѣмъ особамъ, приверженнымъ къ уединенію да еще сверхъ того поддавшимся печальному наитію духа мизантропіи, мнителенъ въ ужасающей степени. Половина бѣдствій его жизни происходила отъ мнительности; онъ одинъ разъ отъ мнительности считалъ себя даже убійцей себѣ подобнаго человѣка, человѣка, который и по нынѣ здравствуетъ. А боясь умереть, онъ натурально много думаетъ о своемъ здоровьѣ. Докторовъ и медицинскихъ книгъ нашъ другъ тоже побаивается, какъ, напримѣръ, иной страдалецъ, отказавшійся отъ крѣпкихъ напитковъ, побаивается вида бутылки съ искусительной влагой. Два раза Петръ Петровичъ чуть не терялъ разсудка отъ бесѣды съ медиками и чтенія медицинскихъ книгъ, чтенія, послѣ котораго начиналъ предполагать въ себѣ зародыши всевозможныхъ болѣзней. Оттого онъ нынѣ негодуетъ на медицину и, въ случаѣ какого либо недуга, себя самъ лечитъ. Вѣрнѣе, впрочемъ, будетъ, если я скажу, что Буйновидовъ самъ себя лечитъ, не имѣя никакого недуга, и даже наживаетъ недуги вслѣдствіе слишкомъ частаго измѣненія системъ леченія, да еще и его странности. Одинъ разъ, заѣхавъ на его квартиру, въ часъ вечерній, я былъ поражонъ ужасомъ и едва не счолъ себя свидѣтелемъ загробныхъ явленій во вкусѣ госпожи Рэдклифъ. Первая фигура, встрѣтившая меня въ гостиной, имѣла видъ мертвеца въ саванѣ или утопленника, ибо съ бѣлаго савана струились потоки воды самой холодной. Представьте себѣ мое удивленіе, когда подъ саваномъ оказался самъ Петръ Петровичъ, придумавшій новое теченіе посредствомъ завертыванія своей персоны въ мокрую простыню! Результатомъ леченія оказался гриппъ, соединенный съ ломотою и временной глухотою. Другая исторія, еще печальнѣе: въ ноябрѣ мѣсяцѣ, чувствуя себя совершенно здоровымъ, Буйновидовъ сдѣлалъ одно дивное открытіе по части гигіенической -- ему показалось, что употребленіе въ пищу сырой ветчины и почти сырой говядины во многомъ содѣйствуетъ къ продолженію жизни человѣческой. Сначала онъ сталъ примѣнять свою теорію понемногу, кушая кровавое мясо только когда ему ѣсть хотѣлось; но на пути гигіеническихъ подвиговъ остановиться трудно. Буйновидовъ сталъ глотать сырую ветчину послѣ чая, проснувшись отъ послѣобѣденнаго сна, во всякую свободную минуту. Окорокъ исчезалъ за окорокомъ, колбасникъ Людекенсъ въ короткое время собралъ много денегъ съ нашего друга, а девятаго или двѣнадцатаго ноября Халдѣевъ прибѣжалъ ко мнѣ, песь разстроенный, крича на нею комнату: "Буйновидовъ умираетъ -- у него жестокое воспаленіе въ желудкѣ". Однако Буйновидовъ выздоровѣлъ, къ радости преданныхъ пріятелей; а теперь, чтобъ разсердить его хорошенько, стоитъ при немъ заговорить о сырой ветчинѣ и недожаренной говядинѣ. Надѣюсь, что читатель теперь знаетъ Буйновидова и дозволитъ мнѣ продолжать мой разсказъ.
Зная мнительность Петра Петровича, я на ней-то основалъ планъ своихъ операцій, приготовляясь сокрушить одну зловредную страсть (страсть къ послѣобѣденному сну), съ помощью другой страсти, можетъ-быть, еще зловреднѣйшей. Не въ одной математикѣ минусъ на минусъ даетъ плюсъ (-- X -- = +), и часто познаніе слабостей человѣческихъ бываетъ полезно истинному другу человѣчества {Вновь обращаю вниманіе читателя на сію апоѳегму. Поистинѣ я повременамъ соединяю въ себѣ Демокрита, Ларошфуко и Сенеку! Глубина! вѣрность, неожиданность вывода!.. но прекращаю замѣтку, боясь быть нескромнымъ. Лучшій судья автору -- публика.}! И такъ, перваго декабря, по заранѣе условленному плану, вся компанія друзей Ивана Александровича, въ томъ числѣ пустынникъ Буйновидовъ, обѣдала у Германца Антоновича. Я нарочно опоздалъ и явился посреди бесѣды, уже за супомъ. "Господа -- радостно началъ я, кинувъ шляпу въ уголь и снявъ галстухъ (да, о дорогая читательница, я люблю обѣдать безъ галстуха); господа, сказалъ я всей компаніи -- вы извините мое замедленіе, если узнаете у кого я былъ и съ кѣмъ бесѣдовалъ. Докторъ Ѳома Ш., нынѣ знаменитое свѣтило науки, великій Ш., нашъ добрый товарищъ, вѣрный буршъ и бывшій членъ нашей компаніи, вернулся изъ Парижа, обремененный медицинскими лаврами. Ученики Дюпюигрена и Пельно отдавали справедливость нашему соотечественнику. Ш. получаетъ здѣсь нѣсколько мѣстъ, накопилъ денегъ и будетъ давать намъ пиры, достойные нашихъ пировъ стараго времени. Онъ жаждетъ васъ всѣхъ видѣть, обнять васъ и, можетъ быть, сегодня же къ вечеру прилетитъ въ наше собраніе. Буйновидовъ, ты не знакомъ съ Ш., ты его не помнишь веселымъ и бѣднымъ студентомъ? Тебѣ предстоитъ великое наслажденіе: вотъ человѣкъ науки и здраво взирающій на науку!...
-- Не желаю я знакомиться съ докторами, да еще и знаменитыми, мрачно и неохотно сказалъ Петръ Петровичъ (дѣло уже происходило послѣ рыбы).-- Эти люди взираютъ на смертнаго, какъ на пѣшку, и радуются, если у тебй болѣзнь какая-нибудь рѣдкая! Я здоровъ, какъ никто въ мірѣ не можетъ назвать себя здоровымъ, и здоровъ, благодаря своей собственной методѣ!...