-- Оно и видно, замѣтилъ Халдѣевъ, намекая на сырую ветчину.
-- Однако, спросилъ меня Лызгачовъ: -- какъ назвать поведеніе нашего друга Ш.? Онъ здѣсь два дня и ни у кого не былъ. И бы, кажется, пріѣхавъ изъ Сагары, прилетѣлъ тотчасъ къ тебѣ или Брандахлыстову! Ужь не поднялъ ли носа нашъ бывшій товарищъ?
-- Ничуть, отвѣтилъ я: -- но наука имѣетъ свои требованія. Ш. въ послѣдній разъ выправляетъ рукопись своего новаго сочиненія о предметѣ въ высшей степени новомъ -- о гибельномъ вліяніи послѣобѣденнаго сна на организмъ человѣческій!
-- Боже! вскричалъ Антоновичъ самымъ простодушнымъ гономъ:-- а я всѣ эти дни, обѣдая дома, дремалъ въ креслѣ!
Буйновидовъ сталъ замѣтно блѣденъ, но не говорилъ ни слова.
-- Можешь спать покойно, Антоновичъ, отвѣтилъ я, наливая себѣ душистаго лафиту (какъ говорится въ романахъ): -- не всѣ докторскія фантазіи справедливы. Ш. изучалъ предметъ послѣобѣденнаго сна болѣе пяти лѣтъ и пришолъ къ тому убѣжденію, что этотъ сонъ причиняетъ человѣку меланхолію, запалы въ печени и раннюю, мучительную кончину. Завтра явится другой докторъ и напишетъ что-нибудь въ опроверженіе... Наука такова была и будетъ. Наука наукой, а жизнь жизнью.
-- Меланхолія, запалы, язвительно замѣтилъ Буйновидовъ (а дѣло уже шло къ пирожному, но нашъ пустынникъ еще не обратился въ филина): -- любопытно было бы освѣдомиться, чѣмъ поддерживаетъ твой другъ Ш. такое глупое мнѣніе.
-- Буйновидовъ, не положить ли подушку на диванъ? спросилъ Антоновичъ; но получилъ отрицательный жестъ головою.
Я между тѣмъ отвѣчалъ Петру Петровичу въ такихъ словахъ: чѣмъ поддерживаетъ свое мнѣніе Ш.?-- опытами и вскрытіемъ труповъ. За границей онъ вскрылъ болѣе десяти тысячъ людей, спавшихъ послѣ обѣда, а здѣсь, въ Россіи, дѣлалъ изслѣдованія безъ счета. У него корреспонденты во всѣхъ городахъ, гдѣ только имѣются особы, спящія послѣ обѣда. Чуть такая особа умираетъ, ее вскрываютъ, а печень кладутъ въ банку и отправляютъ къ Ш. По его словамъ, эти печени всѣ велики; двѣ изъ нихъ (я и самъ ихъ видѣлъ) вѣсятъ пудъ и три фунта.
-- Тьфу! съ негодованіемъ возразилъ Буйновидовъ: -- хорошъ предметъ для разговора за обѣдомъ! Ш. дуракъ, а ты легковѣрнѣе младенца, Иванъ Александровичъ. Хорошо, что обѣдъ кончился. Эй, мальчикъ! давай мнѣ шляпу.