-- Какъ? вскричали всѣ гости съ удивленіемъ: -- да куда жь ты идешь?
-- Въ спальнѣ все приготовлено и ставни закрыты, шепнулъ Антонъ Антоновичъ на ухо пустыннику.
-- Нѣтъ, извините меня, друзья мои, сказалъ Буйновидовъ, кланяясь всѣмъ намъ: -- дѣло великой важности призываетъ меня въ Морскую, въ Гороховую, а потомъ на Литейную. Не задерживайте маня. Ha-дняхъ увидимся.
И онъ ушолъ, надѣвъ свою сѣрую шляпу и плащъ во вкусѣ испанскомъ. Таковъ ужь нашъ Петръ Петровичъ: онъ всегда ходитъ въ широкомъ плащѣ и сѣрой шляпѣ.
Гомерическимъ хохотомъ разразились всѣ мы тотчасъ послѣ ухода Буйновидова.
-- Ты великій человѣкъ, Иванъ Александровичъ, сказалъ мнѣ Пайковъ, извѣстный своими сочиненіями о древнихъ Пелазгахъ.
-- О, какъ знаетъ онъ сердце человѣческое! возгласилъ добрый старецъ, нашъ другъ, котораго мы называемъ сатиромъ, потому-что онъ немного похожъ на этого лѣсного полубога, и лицомъ и характеромъ. Даже прислуга была изумлена тѣмъ, что Буйновидовъ не залегъ спать послѣ обѣда. Вечеромъ мы зашли къ Петру Петровичу и застали его съ головой, обвязанной полотенцомъ, смоченнымъ въ уксусѣ. Жена его сообщила намъ по секрету, что пустынникъ нашъ никакъ не хотѣлъ заснуть въ свой обыкновеный часъ отдыха, но бродилъ вокругъ дома и пріобрѣлъ себѣ головную боль. Впрочемъ, намъ всѣмъ показалось, что головная боль существовала только въ воображеніи нашего мнительнаго пріятеля.
Прошло три или четыре дня. Въ оперѣ встрѣчаю я Лызгачова, добрая физіономія котораго, немного сходная съ физіономіей старой добродушной лошади, сіяла веселіемъ.
-- Иванъ Александровичъ, сказалъ онъ, подходя ко мнѣ въ антрактѣ и помирая со смѣху:-- Буйновидовъ не спитъ послѣ обѣда, Буйновидовъ гуляетъ всякій вечеръ но Невскому! Такой странной фигуры не ходило по улицамъ со дня основанія Петербурга! Мы видѣли его сегодня и едва не померли со смѣху. У него отчаяніе во взорахъ, сонъ его клонитъ, страшная борьба во всѣхъ чертахъ лица... ха! ха! ха! что за зрѣлище!
Лызгачовъ расхохотался такъ, что изъ каждой ложи по одной трубкѣ; было устремлено въ нашу сторону.