О парадной елкѣ у бездѣтнаго поэта Копернаумова, а еще болѣе о томъ, какъ обрадованъ былъ петербургскій туристъ, наканунѣ рождества, однимъ изъ своихъ читателей
Читатель мой уже хорошо знаетъ, что я люблю старое серебро, древній фарфоръ, табакерки съ миніатюрами, фламандскія картины и все прочее. Зная обо всемъ этомъ, онъ очень могъ бы возблагодарить за наслажденіе, доставляемое ему моими "Замѣтками", то есть вознаградить меня присылкою въ редакцію "Санктпетербургскихъ Вѣдомостей" серебряной стопы, хорошей картины, мраморной фигуры -- для передачи автору "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста " отъ его неизвѣстнаго почитателя. Такой подарокъ я бы охотно принялъ и даже возблагодарилъ бы за него приличной эпистолой въ стихахъ, и неизвѣстнаго своего почитателя поставилъ бы наряду съ героями древняго Рима. Взять подобную взятку не грѣшно, а достохвально. Ранѣе меня, Горацій получилъ домикъ и поле, какъ дань почтенія отъ читателя; Тацитъ безпрерывно принималъ дары отъ неизвѣстныхъ чтителей его мудрости, а загородный палаццо Сенеки, наполненный статуями, золотыми амфорами и мозаикой, свидѣтельствовалъ о добрыхъ наклонностяхъ римской публики. Времена перемѣнились, нынче никто не помнитъ поэтовъ, никто не даритъ статуй и картинъ скромному писателю, и самый первый изъ служителей русскаго Пинда не можетъ разсчитывать ни на что, кромѣ букета камелій и пучка иммортелей; хорошо еще, если камеліи съ иммортелями пришлются ему при жизни, а не украсятъ собой его могилы! Право, неоцѣненный читатель, если ты обо всемъ этомъ подумаешь, то оно будетъ не дурно! Что стоитъ тебѣ отдѣлить отъ твоихъ фамильныхъ рѣдкостей какую нибудь севрскую вазу, картину фан-дер-Нээра, древнюю чашу съ фигурами, наклеить на нее любезную записочку и послать въ контору нашей газеты? Какіе толки, какія догадки были бы возбуждены во всемъ изящномъ кругѣ твоимъ деликатнымъ поступкомъ, какъ бы я гордился своимъ успѣхомъ, какъ разозлился бы на меня мой соперникъ Евсей Барнауловъ, никогда не получавшій отъ своей практики ничего, кромѣ медока, свѣчей, ламповаго масла, бобровыхъ фуражекъ и другихъ прозаическихъ предметовъ, имъ же самимъ выпрашиваемыхъ неотступно! Что касается до меня, то я никогда ничего не прошу, ни на кого не жалуюсь, скромно довольствуюсь своей долей, и жду награды въ потомствѣ. Когда издадутся мои "Литературныя Воспоминанія", черезъ пятьдесятъ одинъ годъ послѣ моей смерти, читатель очень хорошо увидитъ, какимъ замѣчательнымъ безкорыстіемъ я обладалъ, съ какою рыцарскою честностью совершалъ я свое фельетонное поприще! Но обо всемъ этомъ я еще разскажу въ одной изъ слѣдующихъ моихъ статей, гдѣ, съ полной откровенностью, будутъ пересказаны всѣ искушенія, какимъ я подвергался со стороны магазинщиковъ и продавцовъ за послѣдніе два года!"
Вотъ какого рода строки набросалъ я въ субботу передъ Рождествомъ, въ день елокъ и радостей, сидя одинъ въ своемъ кабинетѣ, часа въ два пополудни. Вышеприведеннымъ пассажемъ должна была открываться гисторія о томъ, какъ любитель рѣдкостей, Андрей Ивановичъ Лопаткина, ссудилъ изящнаго Холмогорова драгоцѣннымъ севрскимъ сервизомъ на одинъ вечеръ; -- но наслѣдующее утро изъ всего сервиза получилъ одни черепки. Сказанная исторія, несмотря на всю ея высокую занимательность, отлагается до другого раза, а за печать отдастся одно вступленіе, почему же именно одно вступленіе о томъ въ скорости узнаетъ моя читательница.
Итакъ, я дописалъ вышерѣченный пассажъ и положилъ перо на минуту. Для чего писалъ я его,-- изъ за какой причины рѣшался я вызывать читателей на знакъ вниманія къ Ивану Александровичу Ч--р--к--н--ж--к--ву? Что это мнѣ вдругъ захотѣлось чужого серебра, чужого фарфору и чужихъ рѣдкостей? Всякій изъ многочисленныхъ друзей моихъ знаетъ очень хорошо, что я не жаденъ къ чужому добру, самъ обладаю хорошими вещами, въ своемъ обращеніи скорѣе холоденъ, чѣмъ искателенъ, попрошайкой никогда не бывалъ и за подарками во вѣкъ свой не гнался. И вотъ Иванъ Александровичъ, смѣло могущій сказать о себѣ, что всю свою жизнь никого ни о чемъ не просилъ, набивается на проявленія читательскаго вниманія? Чѣмъ же послѣ этого отличается онъ отъ Барнаулова, Мухоярова, юнаго фельетониста, и наконецъ Ѳеофила Моторыгина, который, какъ говорятъ его ненавистники,
. . . . . . . . . . . выкралъ натурою
Изъ Бальзака четыре главы?
Неужели же "Петербургскій Туристъ" не умѣетъ свершать своего скромнаго дѣла безъ подарковъ и поощреній? Неужели онъ отдаетъ свою благородную гордость за присылку фламандской картины и серебрянаго кубка? Гдѣ же послѣ этого, вся оригинальность Ивана Александровича, гдѣ его простота, гдѣ его безхитростная откровенность, гдѣ его рѣдкая и рѣзкая любовь къ правдѣ? Почему онъ не вычеркнетъ строкъ, сейчасъ имъ написанныхъ, и самъ не покраснѣетъ за свое обращеніе къ читателю?
Что-то подобное этимъ мыслямъ вращалось и въ моемъ умѣ, пока я сидѣлъ за листомъ бумаги, въ своемъ кабинетѣ, въ два часа пополудни. Но колебанія мои были кратковременны, я зналъ, что пишу, и былъ увѣренъ въ добрыхъ чувствахъ читателя, во взаимной нашей съ нимъ симпатіи. Шутка всегда остается шуткою, и никто не обязанъ принимать ее за дѣло серьозное. Мнѣ кажется, что я достаточно знакомъ моимъ читателямъ и могу считать себя не въ одномъ отношеніи выше всякихъ подозрѣній. Итакъ пускай же вышепрописанный пассажъ идетъ въ газету безъ измѣненій; въ немъ, какъ кажется мнѣ, подъ шутливостью скрыта мысль довольно серьёзная. Не вазъ и не картинъ просимъ мы, литераторы, отъ нашихъ цѣнителей, а просто ласковой симпатіи, родственнаго привѣта, дружескаго намека о томъ, что мы не напрасно трудимся. Пора намъ всѣмъ оцѣнить другъ друга и обмѣняться пріятельскими чувствами. Большаго ничего не желалъ я сказать, и одинъ Евсей Барнауловъ, коварный старецъ, можетъ разглашать, что я имѣю разсчеты на карманъ читателя. Итакъ подвинемся далѣе и приступимъ къ продолженію фельетона.
Едва успѣлъ я съизнова взять перо и приступить къ продолженію фельетона, какъ звонокъ въ моей прихожей зазвенѣлъ съ особенной яростью, и въ кабинетъ ко мнѣ ввалилась компанія сердцу милыхъ мнѣ пріятелей, то есть Халдѣевъ, Брандахлыстовъ, Антоновичъ, Оленинскій младшій, Пигусовъ младшій, Пайковъ, Лызгачовъ, Буйновидовъ, Антропофаговъ и докторъ Шенфельтъ. Они вошли въ шубахъ, не снимая калошъ, натоптали на всю комнату, запачкали коверъ, вышитый моею поклонницей Евласіей Кривоносовой; но несмотря на то, сердце мое заиграло въ груди при видѣ такой блистательной компаніи! Какъ мило мелькнули въ моихъ глазахъ эти бурыя шубы (подобныя моей столь оплакиваемой шубѣ!), эти сѣрые кашне или носопряты, эти шляпы стараго покроя и теплыя фуражки съ потрескавшимися козырьками! Я почувствовалъ, что не могу долѣе продолжать моего фельетона, хотя Халдѣевъ и сказалъ, входя въ комнату: "Бога ради, продолжай свою работу", а затѣмъ, вѣроятно для поощренія меня во время труда, началъ пѣть хриплымъ басомъ цыганскую пѣсню.
Ой, гдѣ жь ты була,