Моя, не чужая!
При такихъ условіяхъ, трудъ сталъ невозможнымъ, я всталъ съ кресла и сказалъ, пожимая руки всей публикѣ: "снимайте шубы и оставайтесь обѣдать!"
-- Это невозможно, отрывисто отвѣтилъ Пайковъ, нахлобучивъ фуражку: -- надѣвай шубу и иди съ нами!
-- Но, господа, уже недѣля, какъ я не обѣдалъ съ женою!
-- Все это пустяки, воскликнулъ Брандахлыстовъ: -- я самъ уже три мѣсяца не видалъ лица Анны Егоровны!
"Тебѣ хорошо, подумалъ я, имѣя въ виду романы г-жи Брандахлыстовой, рожденной Крутильниковой. Но у меня гости, прибавилъ я вслухъ.
-- Никакихъ отговорокъ не принимается, строго возвысилъ свой голосъ киникъ Буйновидовъ: -- черезъ полчаса открывается елка у Копернаумова!
Услыхавъ это, я только успѣлъ схватить фуражку, а затѣмъ мы всѣ устремились на улицу. "Елка у Копернаумова! произносилъ я дорогою: Господа, насъ ждетъ нѣчто титаническое!"
И я не ошибался, хорошо зная характеръ и повадки поэта съ немного фіолетовымъ носомъ, нашего добродушно-свирѣпаго Селиверста Копернаумова. Читатель уже знакомъ съ этимъ необыкновеннымъ смертнымъ,-- но онъ не имѣлъ счастія бывать на квартирѣ Копернаумова, а кто не видалъ квартиры Копернаумова, тотъ еще не знаетъ самого ея обитателя. Дѣйствительно чѣмъ то титаническимъ, размашистымъ и разгульнымъ отличается жизнь нашего друга; онъ работаетъ много, честнымъ трудомъ пріобрѣтаетъ тысячъ до пяти серебромъ въ годъ, на свою особу не тратитъ и ста, но три года сряду гуляетъ въ однихъ и тѣхъ же, крайне-широкихъ шараварахъ, но умѣетъ устроить свои дѣла такъ, что съ исходомъ двѣнадцатаго мѣсяца остаются вмѣсто денегъ при немъ лишь долги, болѣе или менѣе неоплатные. Когда еще Копернаумовъ (какъ было разсказано уже) предавался всякаго рода излишествамъ, съ нимъ знаться было не безопасно, но теперь онъ сталъ солиднѣе и домовитѣе. При всей своей одинокости, онъ любитъ нанимать квартиры съ залами и лѣпнымъ карнизомъ, но безъ мебели; собственная же мебель Копернаумова, какъ извѣстно всему свѣту, заключается въ желѣзной кровати, одной кушеткѣ съ переломанными пружинами, двухъ стульяхъ, сильно шатающихся, и еще въ одномъ жосткомъ креслѣ, извѣстномъ подъ страннымъ названіемъ "гемороидальнаго стула". Много разъ допрашивали мы Копернаумова о причинахъ такого названія; много разъ Пайковъ, основательно знающій русскій языкъ, доказывалъ хозяину, что деревянный стулъ никакъ не можетъ быть гемороидальнымъ существомъ -- нашъ поэтъ не слушалъ никакихъ убѣжденій. Письменнаго стола онъ не держалъ, набрасывалъ же свои безсмертныя творенія, или лежа въ постели, или сидя на своемъ гемороидальномъ стулѣ, передъ однимъ изъ мраморныхъ подоконниковъ. Распространяться о трудахъ нашего героя мы много не станемъ: кто изъ русскихъ людей не знаетъ наизусть его поэмы: "Собираніе Винограда", его драматической фантазіи: "Винный Погребъ", его хоровой пѣсни: "Пивная Кружка" И той знаменитой пѣсни, которая уже была напечатана въ одномъ изъ журналовъ и начиналась такими стихами:
Я въ бурной юности моей