Любилъ дѣвицу Вѣру,
Но болѣе любилъ я Дрей-
Мадеру.
Слава Копернаумова, конечно, не нуждается въ панегирикахъ съ моей стороны, а потому я и обращаюсь къ елкѣ.
Хозяинъ встрѣтилъ насъ въ передней и началъ съ того, что не пустилъ насъ никуда изъ передней. Самое торжество имѣло совершиться въ залѣ, гдѣ слышны были бѣготня, стукъ, торопливые отвѣты, голосъ Великанова, голосъ Бурноокова, голосъ Шайтанова. Всѣ друзья Ч--р--н--к--ж--к--ва были въ полномъ сборѣ, даже при хозяинѣ, въ передней, находились особы менѣе любезныя сердцу. Моторыгинъ, чутьемъ чующій пиры, Перетычкинъ, Илья Иванычъ и самъ Евгенъ Холмогоровъ, несмѣвшій ломаться передъ столь многочисленной ватагой лицъ дурного тона. Не успѣли мы посидѣть въ передней на нашихъ шубахъ (если мебели не было въ парадныхъ комнатахъ, то откуда же могло ей взяться въ передней?), не успѣли мы обмѣняться нѣсколькими замѣчаніями о новостяхъ дня, какъ двери въ залу распахнулись -- и торжество началось. На улицѣ было еще очень свѣтло, но ставни всей квартиры заперты и сіяющій зимній день обращонъ въ глухую ночь. Прежде всего кинулось намъ въ глаза яркое, разноцвѣтное, фантастическое освѣщеніе залы -- но нѣтъ! я говорю не то, залы самой не оказывалось. Вмѣсто залы мы были въ эдемѣ, въ цвѣтущемъ саду, посреди чудесъ южной природы! Не въ Петербургѣ мы видѣли себя, но подъ тропиками. Не морознымъ декабремъ, а благоуханнымъ, теплымъ маемъ пахнуло намъ въ лицо отъ рощи померанцевыхъ деревьевъ, отъ цвѣтущихъ жасминовъ и лимонныхъ деревъ огромнаго роста. Фиговые и банановые великаны размѣщены были всюду, широкіе музовые листы живописно переплетались съ остролиственной зеленью финиковой пальмы, бѣлыя и ярко-красныя камеліи сверкали въ зелени, какъ рубины и перлы, направо и налѣво отъ дверей било два переносныхъ фонтана, струя одного была красна какъ кровь, другой мѣталъ вверхъ длинную полосу жидкости, сверкавшей какъ золото. "Шато-лафитъ и эрмитажъ!" басомъ произнесъ хозяинъ, остановившись около каждаго изъ фонтановъ.
-- Ты съ ума сошелъ, Копернаумовъ! сказалъ я, не вѣря своимъ глазамъ, и по неволѣ восхищаясь зрѣлищемъ. Полъ былъ устланъ зеленымъ мохомъ, всѣ горшки и корзины отъ цвѣтовъ были скрыты; померанцы, бананы, розаны, рододендроны росли будто прямо изъ пола!-- На какія это деньги ты пируешь, безшабашная голова? вслѣдъ за мною спросилъ Халдѣевъ хозяина.
-- На деньги Ивана Александрыча! весело крикнулъ Копернаумовъ: -- его фельетону о книгопродавцахъ обязаны мы всѣ этой елкой. У меня куплено право на изданіе моихъ сочиненій на третій день послѣ извѣстнаго фельетона; у меня не было отбою отъ издателей!
-- Не много, я думаю, осталось отъ вырученной суммы! важно сказалъ безпутный Антоновичъ, такимъ голосомъ, что его самого можно было счесть за воздержнѣйшаго и разсчетливѣйшаго изъ смертныхъ!
-- Осталось три копейки серебромъ! брякнулъ Копернаумовъ, черпая лафиту, и я ихъ отдаю за глупѣйшую остроту, сказанную въ теченіе вечера.
-- А знаете ли, господа, когда человѣкъ бываетъ кошкою? тутъ подхватилъ Лызгачовъ, выразивши на лицѣ безмѣрное глубокомысліе.