Клянусь моей совѣстью, я не думалъ обижать мою даму ком-иль-фо и имѣлъ намѣреніе, успокоивъ Сашеньку, тотчасъ же вернуться къ своей сиренѣ. Но сирена ком-иль-фо не дала мнѣ сказать одного слова. Гнѣвно бросилась оно между мною и гризеточкой, глаза ея сверкнули подъ маской и она произнесла обидно-рѣзкимъ голосомъ: -- Съ вами нельзя говорить свѣтской женщинѣ! Вы окружены безобразными твореніями, онѣ смѣютъ мѣшать вашей бесѣдѣ! Осмѣльтесь сказать еще одно слово съ этой женщиной, и я васъ оставлю ту же минуту!
О! тутъ я сдѣлалъ свое дѣло, какъ подобаетъ Ивану Ч--р--к--н--ж--ву! Съ поклономъ, изяществу котораго позавидовали бы балетные артисты временъ старыхъ и новыхъ, Дюпоръ, Вестрисъ, Лепикъ, Фредерикъ и Гольцъ, я сдѣлалъ полоборота и очутился лицомъ къ лицу съ моей элегантной собесѣдницей.
-- А! сказалъ я какимъ-то глухимъ, но въ душу проникающимъ голосомъ: -- а! такъ "отъ въ чемъ, сударыня моя, состоитъ ваше ком-иль-фо и ваше изящество! Вы ѣздите въ мѣсто общаго веселья для того, чтобъ нарушать веселость другихъ, вы прикрываетесь маскою для того, чтобъ подъ личиной инкогнито говорить обидныя колкости честнымъ и васъ не трогающимъ женщинамъ! Очень хорошо это инкогнито, съ прекрасной цѣлью вы маскируетесь! Если вы такъ любезны подъ маскою, то хороши вы должны быть безъ маски! Извините меня -- я до сихъ поръ думалъ, что въ маскарадѣ всѣ равны, всѣ дружны, всѣ привѣтливы! Извините меня, я самъ не желаю продолжать знакомства съ вами!
И я ушолъ, сдѣлавъ второй поклонъ во вкусѣ Дюпора и Вестриса. Сашенька получила прелестный букетъ, а маски ком-иль-фо я не видалъ и, надѣюсь, не увижу болѣе.
IV.
Музыкальный фельетонъ No 1-й: о разныхъ концертистахъ и о пьянистѣ Шнапсіусѣ, съ изображеніемъ ярости Буйновидова и прочихъ цѣлебныхъ для сердца предметовъ.
Я очень люблю музыку и вмѣстѣ съ тѣмъ ненавижу музыку. Нѣтъ ничего восхитительнѣе хорошей музыки и ничего отвратительнѣе музыки, даже хорошей. Я вижу ужь, "изъ моего чуднаго далека", какъ читательница съ краснымъ носомъ ночками на носу, сидящая за симфоніей in-Fa, собирается ударить меня сверткомъ нотъ по головѣ. И вижу, какъ престарѣлый дилетантъ Бривоносовъ, недавно говорившій о піанистахъ по поводу статуи Озириса, приготовляется пустить въ меня подсвѣчникомъ. Остановитесь, достойные жрецы аполлоновой лиры, чтители пѣвицы Кацценъ-Яммерь и піаниста Троммельпфеффера, остановитесь и сперва дайте мнѣ досказать мою рѣчь. "Бей, но слушай", говорилъ Аристидъ Ѳемистоклу, или Ѳемистоклъ Аристиду, или Алкивіадъ Сократу, или Сократъ Аристофану. Выслушайте же вы и меня, не кидая мнѣ въ голову подсвѣчника. Я люблю музыку въ оперѣ, если въ залѣ не жарко, я готовъ рыдать, когда раздается въ моихъ ушахъ милый итальянскій мотивъ посреди тишины ночной, окрестности, залитой серебрянымъ свѣтомъ мѣсяца, въ виду фонтановъ и павильоновъ, между розъ, пирамидальныхъ тополей и статуй бѣлаго мрамора. Я съ ума схожу отъ музыки, если слышу ее въ часъ сумерекъ, когда деревья шелестятъ и громовая туча близится по небосклону, и когда упоительные, сердцу милые звуки дробятся и бурей несутся по заламъ стариннаго барскаго дома, съ древней мебелью, древними обоями и древними овальными портретами прелестныхъ женщинъ въ пудрѣ. Сердце мое прыгаетъ въ груди, когда я слышу милую музыку въ тихій и веселый зимній вечеръ, въ кругу истинныхъ друзей и милыхъ мнѣ особъ дамскаго пола, въ прелестныхъ, теплыхъ, маленькихъ комнатахъ, гдѣ нѣтъ такого резонанса, какъ въ древнемъ палаццо, о коемъ сейчасъ говорилось, но гдѣ такъ хорошо живется, и болтается, и слушается, гдѣ не мѣшаютъ мнѣ подпѣвать козлинымъ голосомъ, и кричать и спорить о музыкѣ, и произносить неслыханные музыкальные парадоксы. Все это люблю я, но не люблю я концертовъ, не люблю я концертной музыки! Убивайте меня, предайте меня поруганію, но я не измѣню своихъ словъ. Меня морозъ охватываетъ до мозга костей, когда въ обществѣ слышу я такія рѣчи: Шарлотта Кацценъ-Яммеръ прибыла къ намъ въ гости, первый піанистъ американскаго города Сан-Яго ди Компостелло, герръ Юденскопфъ, намѣренъ дать намъ нѣсколько концертовъ! Что со мной дѣлается во время такихъ изрѣченій, я и выразить не въ состояніи. Мнѣ кажется, что на улицахъ пахнетъ капустой, что Нева принимается грязно таять, что флюсы начинаютъ бросаться на петербургскихъ прохожихъ, что въ моей передней лежитъ пятьдесятъ билетовъ на концертъ и что я самъ ѣду слушать господина фон-Юденскопфа. Зала полна народомъ самаго кислаго вида, жолтыми дѣвицами, у которыхъ на лицѣ написанъ Мендельсонъ и Тальбергъ, богатыми дилетантами въ паричкахъ, свернувшихся на сторону, бѣдными жрецами музыки въ рыжихъ бакенбардахъ и наконецъ огромной массою индефферентистовъ-страдальцевъ, мнѣ подобныхъ, которые уныло смотрятъ по сторонамъ и говорятъ другъ другу: вотъ и Иванъ Александрычъ пришолъ -- для какой потребы шатается онъ но концертамъ? Мой взглядъ говоритъ имъ то же самое, мы садимся съ безотраднымъ видомъ. Намъ очень дурно сидѣть, на стульяхъ что-то скользко, дамы, проходя мимо, наступаютъ намъ на ноги и всѣ ждутъ чего-то, повѣся носы. Хотя бы занавѣсъ съ хорошимъ ландшафтомъ висѣлъ передъ глазами! Нѣтъ занавѣса и не будетъ ни декорацій, ни костюмовъ, на подмосткахъ все холодно и кисло, только скрипки что-то чирикаютъ отъ нечего дѣлать и гобой иногда выведетъ половину смѣшной ноты, а затѣмъ робко умолкнетъ.
Вотъ выходитъ и господинъ Юденскопфъ. Право, могъ бы онъ хотя надѣть трико съ золотыми блестками или по-крайней-мѣрѣ шляпу съ разноцвѣтными перьями. Если бы онъ себѣ наклеилъ приставной носъ, я бы отъ души сказалъ ему спасибо. Глазу не ни чемъ остановиться, скука меня давить. Начинается игра, изрѣдка прерываемая аплодиссментами въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ артистъ разсыпается мелкой дробью или пробѣгаетъ по клавишамъ слѣва на право, отчего выходитъ нѣчто подобное глухому громовому удару. Игра продолжается. Звуки ройяли нескладно дробятся по залѣ, устроенной для громкихъ звуковъ, мизерно дребезжатъ они, не сливаясь между собой, не переходя въ пѣніе, тѣснясь, болтаясь и коверкаясь въ какомъ-то холодномъ неистовствѣ. Нужно быть великимъ рыцаремъ, чтобъ поскакать въ бой на слабой лошади и заставить ее топтать враговъ, и подыматься на дыбы и стрѣлой устремляться на непріятельскую фалангу. Нужно быть Листомъ и чуть ли не однимъ Листомъ на свѣтѣ для того, чтобъ осмѣлиться играть на безсмысленно-слабыхъ клавикордахъ посреди просторной залы, наполненной народомъ! Юденскопфъ лѣзетъ изъ кожи, наводя на меня одно уныніе: и боецъ, и его бранный конь достойны одинъ другого. Вотъ кончилась игра и начались хвалебныя воздаянія, холодно-шумныя, какъ и она сама. Старецъ съ краснымъ носомъ, очевидно питомецъ Бахуса и музъ, начинаетъ кричать на всю залу: "Я слышалъ Бенджамини, Жидовини, П о ранни, всѣ трое ничто передъ Юденскопфомъ!" Другой старецъ, повидимому болѣе умѣренный, спѣшитъ замѣтить, что какъ ни великъ талантъ новаго пьяниста, онъ все-таки слабѣе таланта пьянистовъ Пиницкаго, Крибаницкаго и Прибизитскаго. Кривоносовъ глядитъ на обоихъ съ злобнымъ презрѣніемъ и глаза его сверкаютъ какъ у ящерицы; онъ чѣмъ-то недоволенъ и обиженъ, а чѣмъ -- чортъ его знаетъ, можетъ быть тѣмъ, зачѣмъ Юденскопфъ играетъ на фортепьяно, а не на валторнѣ. Лорнируя дамъ, стоятъ впереди всѣхъ наши несравненные львы и позлащенное юношество -- Холмогоровъ, Моторыгинь, Александръ Ивановичъ, Гриша Вздержкинъ, маленькій князь Борисъ; имъ ужасно хочется уйти, потому-что ни одинъ изъ нихъ аза не смыслитъ въ музыкѣ, но совѣстно уйти -- прахъ его знаетъ, можетъ быть Юденскопфъ войдетъ въ моду!
Картина не очень привлекательная, но хорошо знакомая тебѣ, мой неоцѣненный читатель. Позволь же мнѣ бросить эту картину, и оставивши Юденскопфа въ покоѣ, перейти къ его собрату, болѣе привлекательному, и въ настоящую минуту болѣе знаменитому. C'est nommer Шнапсіусъ, сказалъ бы Ѳеофилъ Моторыгинъ, великій знатокъ французскаго языка. Дѣйствительно, дѣло идетъ о господинѣ Шнапсіусѣ, о замѣчательномъ музыкальномъ приключеніи, прошлую весну случившемся съ даровитымъ Шнапсіусомъ.
Много распространяться о талантѣ и успѣхахъ блистательнаго Вильгельма фон-Шнапсіуса считаю я дѣломъ безполезнымъ: послѣдняя маска въ Дворянскомъ Собраніи умѣетъ отличить его между тысячами фраковъ, и даже спросить его сладкимъ голосомъ: "Cher Шнапсіусъ, когда же ты подаришь Европу своею симфоніею "Александръ, убивающій Клита"? Симфонія эта пишется ужь годъ и мѣсяцевъ восемь, съ той моры, какъ самъ Шнапсіусъ, покровительствуемый благородными иноземцами: виконтомъ де-ла-Пюпиньеромъ и остроумнымъ прихлебателсмъ Вурстманомь, совершилъ свое побѣдоносное вступленіе въ сѣверную Пальмиру! Откуда пріѣхалъ этотъ блистательный жрецъ аполлоновой лиры, учившійся музыкѣ у всѣхъ артистовъ, начиная съ Паганини и кончая Листомъ -- остается скрытымъ во мракѣ неизвѣстности. Граждане города Саксен-Мейненген-Гильдбургаузена, какъ слышно, хорошо помнятъ Евреевъ Шнапсіусовъ, державшихъ въ ихъ городѣ лавку стараго платья; поможетъ быть это извѣстіе придумано музыкантомъ Юденскопфомъ -- извѣстно, что пьянисты ненавидятъ другъ друга болѣе, нежели напримѣръ ихневмонъ ненавидитъ крокодила, Какъ бы то ни было, съ пріѣзда своего въ Петербургъ Шнапсіусъ повелъ дѣла свои блистательно! Онъ умѣлъ держать на носу соломенку, а на соломенкѣ рюмку водки, онъ писалъ музыкальныя обозрѣнія Россіи и высылалъ ихъ въ иностранныя изданія, онъ обладалъ великимъ аппетитомъ, говорилъ, что Дарья Савельевна есть вторая Рекамье, и что остроуміе Ривароля есть жалкій прахъ, сравнительно съ остроуміемъ Сергія Юрьевича! Когда его приводили въ салонъ, отдѣланный заново, онъ кричалъ, ударяя себя въ грудь: -- "Это Версаль, это страница изъ Тысячи одной Ночи!" Когда Моторыгинъ читалъ ему свои сочиненія, Шнапсіусъ ронялъ слезы, и задыхаясь отъ восторга, жалъ руку Моторыгину. Я самъ былъ произведенъ въ маркизы де-Бьевры, вслѣдствіе одной моей преплохой остроты, сказанной на плохомъ французскомъ языкѣ, а кажется, я человѣкъ маленькій, и называть меня Бьевромъ не за что! Но такъ или иначе, Шнапсіуса полюбили всѣ и онъ полюбилъ всѣхъ, за исключеніемъ, конечно, людей темныхъ и небогатыхъ. Даже о своихъ музыкальныхъ собратіяхъ онъ не говорилъ дурно -- послѣ этого, чего же бы еще могъ требовать отъ элегантнаго Шнапсіуса злѣйшій его цѣнитель? Съ помощью щегольства, тихости, сладкой лести, Шнапсіусъ втерся повсюду, занималъ деньги повсюду, обѣдалъ повсюду, даже -- стыжусь сказать, обѣдалъ у меня! Къ концу обѣда онъ даже шепнулъ мнѣ, что Таня ни дать ни взять -- графиня Гвиччіоли, и что мой поваръ превосходитъ самого Галилея. Никакъ не могъ я понять этого послѣдняго комплимента, и до сей поры не могу взять въ толкъ, что общаго имѣется между Галилеемъ и моимъ Ефремомъ! Но впрочемъ, комплиментъ былъ сказанъ послѣ бутылки столѣтняго венгерскаго. Для Шнапсіуса вынута была бутылка столѣтняго венгерскаго: подумай объ этомъ, читатель!