Одно казалось для меня (и для одного меня) не совсѣмъ чистымъ въ положеніи даровитаго иноземца. Проживая въ Россіи болѣе года, нашъ блистательный пьянистъ никогда не игралъ ни на фортепьяно, ни на пьянино, ни хоть бы на трубѣ или на флейточкѣ! Никто не слыхалъ его игры, никто не видалъ его за ройялемъ, никто не могъ составить себѣ точнаго понятія о великихъ подвигахъ Шнапсіуса въ музыкальномъ дѣлѣ. Надъ лучшими ройялями и фортепьяно онъ смѣялся обиднымъ образомъ, говоря при томъ, что на дняхъ прибудетъ къ нему отъ Эрара великолѣпнѣйшій инструментъ, на которомъ можно будетъ "сыграть двѣ-три штучки." И странное дѣло, едва ли возможное гдѣ либо кромѣ Петербурга: все это не только не вредило Шнапсіусу, но даже скорѣе его возвышало въ общемъ мнѣніи! Носились темные слухи о томъ, что онъ играетъ лишь на однихъ раутахъ у Антона Борисовича, да какъ играетъ! Листъ передъ нимъ бездарный таперъ, не болѣе. Когда я сталъ наводить справки, Антонъ Борисовичъ только покачалъ головой и промычалъ что-то глубокомысленное: ему льстила общая молва; но я спросилъ другихъ домашнихъ, и добился истины: Шнапсіусъ не игралъ ни разу. Потомъ въ городѣ стали говорить, что пріѣзжій гигантъ услаждаетъ своей игрою только двухъ столичныхъ жителей -- Ивана Ч--р--к--ж--ва и жену его, Таню, въ которую страстно влюбился. Я, какъ человѣкъ правдивый, не замедлилъ объяснить, что у меня въ домѣ Шнапсіуса даже не приглашали играть, и что Татьяна Владиміровна, если бы пожелала, то могла имѣть чичисбеевъ болѣе благообразныхъ, чѣмъ этотъ чужеземецъ, пригрѣтый нашимъ великосвѣтскимъ кругомъ. Оставался еще третій слухъ -- стали говорить, что Шнапсіусь, сыгравши двѣ пьесы у Кривоносова, повергъ этого знатока дѣла въ бѣшеный восторгъ, кончившійся истерикой и обморокомъ. Придя въ себя, Кривоносовъ будто бы зарыдалъ, и подавая великому музыканту бокалъ съ какой-то зеленой жидкостью, сказалъ ему такія слова; -- Шнапсіусъ, выпей этотъ ядъ -- тебѣ нельзя жить на свѣтѣ! Ты убилъ всѣхъ пьянистовъ, настоящихъ и будущихъ -- музыки не существуетъ болѣе, пока ты живешь и играешь! Прими же этотъ ядъ и спаси музыку!" Натурально, Шнапсіусъ бѣжалъ отъ такого страннаго амфитріона и еще болѣе утвердился въ намѣреніи играть какъ нельзя рѣже! Вотъ какого рода исторіи иногда разсказываются въ чинномъ, положительномъ Петербургѣ, и мало того, что разсказываются, но пріобрѣтаютъ вѣру! Какъ ни чудовищна исторія о Кривоносовѣ и зеленомъ ядѣ, ей повѣрили многіе, а слава Шнапсіуса загорѣлась лучезарной звѣздою! Весь бо-мондъ пожелалъ слышать Шнапсіуса, ему предлагали двадцать залъ для концерта, ему пророчили успѣхъ колоссальный, его подчивали сигарами, которымъ и цѣны нѣтъ. Настоянія насчетъ концерта росли, и вотъ наконецъ наступилъ день, о которомъ долго будемъ помнить и я, и мои пріятели...
Одинъ разъ, рано поутру, выходя на обычную мою прогулку, встрѣчаю и кого же? Евгена Холмогорова, въ девятомъ часу пополуночи, на замученномъ извощикѣ, въ Гороховой, у Каменнаго моста! "Евгенъ! закричалъ я ему, давно ли ты говорилъ, что людей, ѣздящихъ на извощикѣ и проѣзжающихъ по Гороховой, надобно изгонять въ Ботани-Бей, или же закапывать въ землю живыми, какъ преступныхъ весталокъ?" -- Оставь меня, отвѣчалъ нашъ жрецъ великосвѣтскости, я сейчасъ отъ Шнапсіуса, развѣ ты не знаешь, что весь городъ будетъ на его концертѣ?" -- "Да что ты понимаешь въ музыкѣ, неразумная голова? возразилъ я; ты, я думаю, не отличишь "комаринской" отъ мендельсоновой увертюры "Гебриды?" Холмогоровъ взглянулъ на меня съ негодованіемъ.-- Ну, сколько ты взялъ билетовъ, признавайся", продолжалъ я.-- "Двадцать ровно, по десяти целковыхъ; надо признаться, что Шнапсіусъ беретъ за мѣсто не дешево".-- "Зачѣмъ тебѣ двадцать?" -- Графу Симону, князю Борису, барону Кунцу; я жалѣю, что не взялъ сорока билетовъ. А ты не поѣдешь?" -- "И не думалъ ѣхать, отвѣтилъ я".-- "Всякаго, кто не стремится въ концертъ Шнапсіуса, сказалъ Холмогоровъ, надобно отвести въ звѣринецъ Зама и бросить на растерзаніе хищнымъ звѣрямъ!" -- "Знаю, знаю! перебилъ я, смотри только, не являться ко мнѣ съ билетами, если ихъ не разберутъ твои элегантные пріятели!"
И что же? билетовъ Холмогорова таки не разобрали! Оттого ли, что друзья были не очень сильны по денежной части, оттого ли, что страшная цѣна озадачила публику, Холмогоровъ изъ двадцати сбылъ только восемь билетовъ, въ кредитъ, а всякій знаетъ, что такое кредитъ пріятелей нашего величаваго Евгена! На рукахъ у него осталась еще цѣлая дюжина мѣстъ, а сбыть ихъ на чистыя деньги не было возможности, хотя Симонъ Щелкоперовъ поминутно заѣзжалъ къ Евгену, прося билетовъ, а Моторыгинъ Ѳеофилъ даже просилъ ихъ со слезами на глазахъ, деньги обѣщая занести послѣ завтра. Должно быть, при денежномъ вопросѣ каждый левъ чувствуетъ свое сердце смягченнымъ и преисполняется снисходительностью. Хотя Евгенъ нашъ не скряга, но, должно быть, и ему не улыбалась мысль потерять двѣсти цѣлковыхъ ни за что ни про что, да еще потерять ихъ самымъ не эффектнымъ образомъ. Нельзя же одному сидѣть на двѣнадцати креслахъ или на всѣхъ ихъ прибить надпись такого содержанія: Сіи кресла куплены великосвѣтскимь Евгеномъ Холмогоровымъ. Петербургскій житель, взирай и дивись его блеску! Подумавъ обо всемъ этомъ, нашъ величавый покровитель пріѣзжихъ иноземцевъ рѣшился прикатить къ Петербургскому Туристу, въ субботу, въ день его обѣдовъ. Конечно, онъ опоздалъ, конечно онъ поломался и сообщилъ, что обѣдаетъ въ три часа едва ли не въ первый разъ въ своей жизни; но все-таки сѣлъ за столъ со всей компаніей и велъ себя обворожительно. И Халдѣевъ, и Лызгачовъ, и самъ суровый Буйновидовъ, послѣ стола, сказали мнѣ шопотомъ: -- "А вѣдь надо признаться, Евгенъ въ эти дни значительно поправился!" По наружности мои друзья строги и круты, а на самомъ-то дѣлѣ они истинныя дѣти по кротости и довѣрчивости! Не успѣлъ я хорошенько полежать на диванѣ, слушая общую бесѣду, какъ ужь дѣло Холмогорова кончилось къ его полному удовольствію. Евгенъ приступилъ къ нему, какъ знатокъ сердца человѣческаго, и первый билетъ предложилъ Буйновидову. Буйновидовъ въ концертѣ! Буйновидовъ, слушающій элегантнаго Шнапсіуса! При одной этой идеѣ, мы всѣ воспылали духомъ. Киникъ нашъ колебался нѣсколько минутъ, но склоненный общими убѣжденіями, взялъ билетъ, завернулъ его въ бумажку и спряталъ въ боковой карманъ сюртука. Концертъ назначенъ утромъ, до пяти часовъ; Буйновидовъ рѣшался не спать послѣ обѣда! Тутъ ужь мы всѣ взяли билеты -- Пайковъ и Оленинскій даже по два, для себя и своихъ пріятельницъ. Пачка ассигнацій была вручена Евгену, имя Шнапсіуса въ этотъ вечеръ повторялось до пресыщенія. Буйновидовъ, ни разу въ жизни не бывшій ни въ одномъ концертѣ, самъ былъ заинтересованъ своей свѣтскостью, только просилъ, чтобъ его посадили между мной и Халдѣевымъ, толкая его въ бокъ всякій разъ, когда его станетъ одолѣвать дремота, "Буйновидовъ будетъ слушать Шнапсіуса!" повторяли всѣ, смѣясь и ликуя.-- "Повѣрьте, господа", попробовалъ сказать я: "повѣрьте моей опытности, повѣрьте предсказанію Петербургскаго Туриста, Шнапсіусъ отвѣртится: онъ возметъ деньги, но играть не станетъ, ни на трубѣ, ни на флейточкѣ."
-- " Обидное сомнѣнье!" -- пропѣлъ Холмогоровъ изъ "Роберта".
-- "Шнапсіусъ будетъ играть", заключилъ нашъ киникъ Буйновидовъ: "онъ будетъ играть: человѣкъ, берущій столько денегъ за билетъ, долженъ играть, и играть превосходно!"
Чѣмъ болѣе знаю я Буйновидова и чѣмъ болѣе думаю я о Буйновидовѣ, тѣмъ болѣе убѣждаюсь, что въ этомъ моемъ другѣ живетъ нѣчто гомерическое. Подобной правдивости, подобной забавно-дубоватой честности, подобной вражды къ обману, и со всѣмъ тѣмъ подобной способности быть безпрерывно-надуваемымъ -- не встрѣчалъ я еще ни въ одномъ двуногомъ существѣ безъ перьевъ! Исторія всѣхъ мистификацій, злыхъ школьничествъ и безсовѣстныхъ обмановъ, какимъ подвергался Буйновидовъ, отъ друзей и недруговъ -- составитъ цѣлые толпы,-- ея отчасти коснулся мой другъ Шайтановъ въ своемъ романѣ, который выйдетъ будущей осенью { Необыкновенныя приключенія, знакомства, радости, бѣдствія и странствованія друзей Ивана Ч--р--н--ж--ва. Романъ Шайтанова и К°, въ 4-хъ толстыхъ томахъ. Къ осени, мой читатель, тебѣ предстоитъ большое наслажденіе!}. Кто не надувалъ Буйновидова, начиная отъ Веретенникова, продавшаго ему тысячи зловонныхъ сигаръ на вѣсъ золота, до Мухоярова, должнаго ему баснословныя суммы? Постоянная борьба съ хитрецами, постоянные удары судьбы, постоянное наблюденіе за людскимъ зломъ -- развили въ нашемъ киникѣ элементъ свирѣпства, не всегда безвреднаго для особъ, его надувавшихъ. Объ этомъ хорошо знаетъ Алексѣй Веретенниковъ, выкурившій заразъ, и поневолѣ, сто сигаръ изъ числа проданныхъ имъ нашему пустыннику. Объ этомъ знаетъ плутоватый французъ Гомаръ, содравшій съ Буйновидова сто-двадцать цѣлковыхъ за плохой обѣдъ и поражонный суповою мискою по головѣ въ часъ расплаты. Объ этомъ знаетъ и пьянистъ Шнапсіусъ, который... но не зачѣмъ забѣгать впередъ, исторія еще не кончена. Воротимся же къ Шнапсіусу и его историческому концерту.
Въ палаццо Антона Борисыча, гдѣ находилась зала, даромъ отданная нашему виртуозу, былъ осажденъ линіями каретъ, когда мы всѣ, гурьбою, ввалились на мѣсто преступленія. Всѣ мѣста были заняты цвѣтомъ тонкой элегантности. Холмогоровъ поторопился сбывать свои билеты, не то, судя по азарту и многолюдству публики, онъ могъ бы перепродать ихъ, пожалуй, хотя съ лихвою. По настояніямъ Евгена, я усиливался еще съ утра придать фешенебельный видъ нашей компаніи, и всѣ мы глядѣли безукоризненными львами, прямо изъ Риджентъ-Стрита. На одномъ Брандахлыстовѣ только были розовые панталоны съ лампасомъ изъ вышитыхъ незабудокъ, да еще Лызгачовъ, вмѣсто круглой шляпы, держалъ подъ рукой что-то въ родѣ испанскаго сомбреро, сѣраго цвѣта, съ мягкими широкими полями. Буйновидовъ походилъ на мексиканскаго или перуанскаго льва: такъ онъ былъ свѣжъ, сановитъ и прекрасенъ; жаль только, что онъ не разстался съ своей скверной шубой и не отдалъ ея швейцару, и даже сказалъ швейцару въ отвѣтъ на его предложеніе: "Я васъ всѣхъ знаю: ты шубу стибришь, а потомъ съ тобой и вѣдайся!" На друга моего сильно подѣйствовалъ мой фельетонъ по-поводу моей старой шубы, и своя шуба, съ тѣхъ поръ, стала ему еще милѣе. И онъ сѣлъ на стулъ, завернулся въ своего бураго енота и сталъ глядѣть вокругъ себя съ своей простодушной, свѣтлой, величественной улыбкой. То былъ истинный олимпіецъ, даже слишкомъ милый для нашего столѣтія. О, Буйновидовъ, я чувствую, что говорить о тебѣ возможно лишь со слезою умиленія на рѣсницѣ!
Между тѣмъ концертъ начался, и музыка ужь давно играла. Вурстманъ, всегда готовый услужить товарищу (если товарищъ принятъ въ элегантномъ кругу), отщолкалъ по клавишамъ какое-то каприччіо, неизвѣстно почему-то названное "фейерверкъ въ Мессинѣ".-- "Отчего фейерверкъ, и отчего непремѣнно въ Мессинѣ?" спросилъ Лызгачовъ, комкая свой сомбреро. Затѣмъ виконтъ де-ла Пюпиньеръ, весь раздушенный, такъ-что я своимъ носомъ, черезъ десять рядовъ, слышалъ bouquet de Nice, имъ издаваемый, импровизировалъ милые стихи въ честь петербургскихъ дамъ. Всѣ хлопали и были довольны. Затѣмъ одна малоизвѣстная мнѣ, но весьма элегантная любительница, сыграла фугу Себастіана Баха. Рукоплесканіямъ конца не было.-- "Такъ вотъ что значитъ фуга, громко сказалъ мнѣ Буйновидовъ, съ самымъ довольнымъ видомъ. Представь себѣ, Иванъ Александрычъ, какое я, какъ плохой знатокъ музыки, имѣлъ до сихъ поръ понятіе о фугѣ. Мнѣ казалось, фуга вотъ что значитъ. Человѣкъ двѣнадцать, съ мрачными лицами, должны выйдти передъ публику, держа въ рукахъ по предлинной трубѣ, протрубить разъ пять, и удалиться съ зловѣщимъ видомъ. Не знаю отчего, но фуга всегда мнѣ представлялась въ такомъ видѣ. Нѣтъ, надо чаще ѣздить въ концерты, эта барышня въ локонахъ прехорошенькая". Всѣ мы отъ души смѣялись тому, какъ Буйновидовъ понимаетъ фугу. А между тѣмъ Шнапсіуса все не было, и по залѣ стали говорить шопотомъ, что съ великимъ концертистомъ на улицѣ случилось что-то печальное.
И вотъ наконецъ, при громѣ рукоплесканій, на эстрадѣ появился герой дня, великолѣпный пьянистъ Шнапсіусъ -- но въ какомъ видѣ! съ блѣднымъ лицомъ и подвязанною рукой! Въ краткихъ, но изящныхъ французскихъ выраженіяхъ (сильно отзывавшихся академическимъ языкомъ виконта де-ла Пюпиньера) онъ сообщилъ публикѣ, что вчера ушибъ руку, вылетѣвъ изъ саней, а оттого и отлагаетъ свое рондо и свою ораторію до другого раза. Затѣмъ Шнапсіусъ поклонился, и даже заслужилъ нѣкоторыя изъявленія сожалѣнія. И публика, какъ говорится -- ничего и пьянистъ Шнапсіусъ -- ничего. И концертъ кончился не худо, и никто не былъ изумленъ поведеніемъ Шнапсіуса. Терпимость петербургскихъ жителей по части иностранныхъ пьянистовъ иногда бываетъ истинно безпримѣрна.
Одинъ только Буйновидовъ крякнулъ и спросилъ Холмогорова, знаетъ ли онъ, гдѣ находится квартира Шнапсіуса? "Въ Hôtel des Ecorcheurs, въ --ской улицѣ", отвѣчалъ Холмогоровъ.-- "Гмъ!" сказалъ Буйновидовъ, и глаза его сверкнули пламенемъ. Подсмотрѣвши этотъ взглядъ, я затрепеталъ за Шнапсіуса.