Концертъ кончился, публика стала разъѣзжаться, человѣкъ пять очень молодыхъ людей сказали у подъѣзда: -- "А вѣдь почтенный нашъ пьянистъ едва ли не плутъ!" Только ихъ смѣлой рѣчи не поддержалъ никто; Шнапсіусъ, взлелѣянный элегантнымъ кругомъ столицы, считался выше всѣхъ подозрѣній. Привыкнувши къ сюрпризамъ подобнаго рода, я приказалъ подавать карету, пригласилъ съ собой Халдѣева и хотѣлъ летѣть во-свояси, когда передо мною, въ своей бурой шубѣ, появилась гнѣвная фигура киника Буйновидова. Около нея помѣщались всѣ остальные друзья, кромѣ Евгена Холмогорова.
-- Ѣдемъ, и сейчасъ же, сказалъ мнѣ Буйновидовъ.
-- Куда ѣхать?
-- Къ Шнапсіусу.
-- Зачѣмъ это?
-- Онъ долженъ играть за мои деньги. И онъ будетъ играть, клянусь въ томъ сіяньемъ солнца!
Я попробовалъ было отговорить киника, но самъ испугался своей смѣлости. Въ лицѣ Буйновидова будто предстала передъ меня "Правда житейская". Честный философъ не могъ перенести обмана, и онъ былъ истинно, глубоко, безукоризненно правъ. Я сѣлъ въ экипажъ и безпрекословно послѣдовалъ за всей компаніей.
Въ щегольской гостинницѣ des Ecorclieurs, гдѣ такъ искусно обдуваютъ всѣхъ пріѣзжихъ особъ обоего пола, отыскали мы нумеръ, занимаемый Шнапсіусомъ. Буйновидовъ, не говоря ни слова, позвонилъ и сталъ прислушиваться. Изъ нумера неслись веселыя восклицанія.-- "А!" могъ только сказать нашъ философъ.
Вильгельмъ фон-Шнапсіусъ, безъ сюртука и повязки на рукѣ, веселый, румяный, здоровый какъ нельзя болѣе, отворилъ дверь, крича по нѣмецки: -- "Это ты, Фрицъ?" -- "Нѣтъ, это я, Буйновидовъ!" отвѣчалъ ему нашъ пустынникъ, сбрасывая шубу. За пустынникомъ вошли мы всѣ, человѣкъ восемь. Въ нумерѣ увидѣли мы накрытый столъ, остатки завтрака, двѣ бутылки шампанскаго, маленькій піанино, страсбургскій пирогъ на столѣ, а за столомъ виконта де-ла Пюпиньера, въ весьма веселомъ духѣ.
-- А! это вы, блистательный Yvan, закричалъ этотъ замѣчательный мужъ:-- и вы пришли поздравить моего друга Шнапсіуса съ великимъ успѣхомъ -- ха! ха! ха! И несовсѣмъ трезвый французъ залился лукавымъ хохотомъ.