Черезъ полчаса мы всѣ ужь ѣхали изъ отели, довольные и спокойные духомъ. Шнапсіусъ протанцовалъ намъ гавотъ, а Пюпиньеръ пѣлъ любимую свою пѣсню "Combien j'ai douce souvenance".
-- Теперь я доволенъ, и деньги мои не пропали, сказалъ Буйновидовъ, садясь обѣдать.
-- И порокъ наказанъ, добавилъ Иванъ Александровичъ.
-- И добродѣтель награждена, заключилъ Лызгачовъ, захватывая огромнѣйшій изъ кусковъ кулебяки.
V.
До крайности неправдоподобный фельетонъ Алексѣя Веретенникова о томъ, какъ онъ однажды пріобрѣлъ мильоны и громадную извѣстность, въ придачу къ мильонамъ.
Достойнѣйшій читатель, и тебѣ давно знакомъ, хотя немного. Обо мнѣ писали цѣлыя поэмы. Обо мнѣ говорилъ другъ мой Иванъ Александрычъ, въ одномъ изъ декабрьскихъ своихъ разсказовъ. По наклонности своего сатирическаго ума, онъ представилъ меня въ довольно забавномъ видѣ, и зато мы чуть не поссорились съ Петербургскимъ Туристомъ. Но такова, видно, ужь бываетъ натура людей замѣчательныхъ: эти люди не могутъ сблизиться съ новымъ человѣкомъ, не насоливъ ему предварительно. Въ Калифорніи былъ у меня одинъ другъ, дон-Діэго до Вискерандосъ, гидальго отличный во всѣхъ отношеніяхъ. Этотъ дон-Діэго не могъ подружиться съ человѣкомъ, не отколотивъ его сперва кулакомъ, а потомъ палкой. Мы съ дон-Діэго были задушевными друзьями. Сближеніе наше произошло на золотоносныхъ берегахъ рѣки Сакраменто, потомъ мы оба жили на Маркизскихъ Островахъ и не разъ обѣдывали у королевы Помаре въ ея лѣтнемъ павильонѣ.
Хорошее и замѣчательное то было время; когда-нибудь я тебѣ о немъ сообщу во всей подробности, мой добрый читатель! Петербургскій Туристъ, и по наружности и по характеру, имѣетъ много общаго съ дономъ Діэго -- слушая его, легко подумать, что знаменитый путешественникъ Веретенниковъ, нынѣ бесѣдующій съ читателемъ, не что иное, какъ сочинитель небывалыхъ исторій, герой приключеній, взятыхъ не изъ "Житейскаго Моря", а изъ книги "Не любо не слушай". Я стою выше всякихъ подозрѣній, а до оправданій какихъ-либо снисходить не намѣреваюсь.
Итакъ, достойнѣйшій мой читатель, честь имѣю рекомендоваться и поручить себя твоему благосклонному вниманію, какъ говорится въ просительныхъ письмахъ. Имя мое Алексѣй Ѳедосѣичъ Веретенниковъ, имя не безъизвѣстное въ Россіи, знаменитое въ Европѣ, а еще болѣе въ Индіи, а еще болѣе въ Америкѣ, а еще болѣе на островахъ Тихаго Океана. Мнѣ сорокъ лѣтъ, я красивъ собою, не взирая на мою значительную полноту. Я много трудился для науки, знакомъ со всѣми учоными мужами Соединенныхъ Штатовъ, въ жизнь мою промоталъ не одинъ мильонъ долларовъ, и видѣлъ такіе виды, какихъ тебѣ никогда не увидѣть, мой скромный читатель. Я былъ женатъ три раза: одинъ разъ на испанской маркизѣ, второй разъ на прелестной отаитянкѣ, третій разъ на племянницѣ африканскаго властителя земли Дагоме. Теперь я вдовствую и снова вступать въ бракъ не желаю. И денежныя дѣла мои не блистательны, съ той поры, какъ я въ прошломъ году отдалъ все мое состояніе бѣдному баварскому путешественнику, выручившему меня не только изъ смертной опасности, но избавившему меня отъ истязаній, о которыхъ и подумать ужасно. Исторія была дѣйствительно замѣчательная и стоитъ быть разсказанною, хотя вкратцѣ. На берегахъ озера Маракайбо я плѣнился дѣвушкой изъ дикаго людоѣдскаго племени и умѣлъ пріобрѣсти ея благосклонность. Нѣсколько дней считалъ я себя счастливѣйшимъ изъ всѣхъ туристовъ, когда-либо покинувшихъ нашу холодную Европу, но судьба готовила мнѣ горькое разочарованіе! Паи-му ("Цвѣтъ долины" такъ звали дѣвушку), завлекла меня въ свои сѣти только для того, чтобъ меня умертвить, изъ тѣла же моего приготовить ужасный пиръ для всего своего племени, пиръ въ видѣ супа, бифштекса и другихъ яствъ, основаніемъ которыхъ должно было служить мясо Алексѣя Веретенникова. На этомъ мѣстѣ разсказа моего я считаю долгомъ остановиться и обратить мою рѣчь ко всѣмъ юношамъ молодого и преклоннаго возраста, считающимъ себя жертвами несчастной любви. Можетъ ли сравниться ихъ несчастіе съ моимъ, сейчасъ разсказаннымъ? Милая дѣвушка отвергла руку, ей предложенную, тщеславная кокетка осмѣяла домогательства устарѣлаго волокиты, подруга сердца не пріѣхала въ маскарадъ... какое несчастіе! какія сѣтованья! какія жалобы на судьбу! Что бы вы сказали, страстные люди, еслибъ вы были въ моей кожѣ во время моей привязанности къ смуглой Паи-Му, "Цвѣтку долины", пламенной дѣвушкѣ, оказавшейся представительницей кровожаднаго людоѣдскаго племени'? Что бы вы запѣли, узнавши досканально, что персона, вами любимая, имѣетъ прямой разсчетъ -- не на любовь вашу, не на кошелекъ вашъ даже, а на куски вашего собственнаго мяса!? Вы хныкаете и злитесь оттого, что какая-нибудь свѣтская вертушка увлекла васъ въ число своихъ безнадежныхъ поклонниковъ! Но что бы вы сдѣлали, увидавъ, что васъ увлекаютъ на истязанія, на площадку, уставленную орудіями казни, прямо къ кипящему котлу, въ которомъ имѣетъ вариться бульонъ, не изъ курицы, не изъ говядины, а изъ васъ самихъ, мой читатель? Бррр! и теперь страшно вспомнить всю эту исторію. Итакъ, Паи-My меня предала. Меня окружили дикари, меня связали, меня привязали къ столбу, на огонь поставили котелъ съ водою, еще четверть часа -- и, конечно, Веретенниковъ свершилъ бы свое жизненное поприще. Въ это самое время подоспѣлъ ко мнѣ на помощь извѣстный Шнупфеніусъ, тотъ самый учоный Шнупфеніусъ, котораго вдохновенные путевые разсказы такъ занимала элегантное общество Петербурга въ теченіе прошлой осени. Шнупфеніусъ -- задушевный другъ и согражданинъ музыканта Шнапсіуса, о которомъ Иванъ Александрычъ писалъ въ своемъ прошломъ фельетонѣ. Если бы кто не повѣрилъ моему разсказу, тотъ можетъ обратиться къ Шнапсіусу и узнать достовѣрную истину. Итакъ, Шнупфеніусъ приспѣлъ ко мнѣ на выручку, вооруженный двуствольнымъ ружьемъ и двумя револьверами системы Адамса. Онъ началъ съ того, что выстрѣлилъ въ меня два раза; я изумился и готовился къ смерти, когда вдругъ веревки, меня связывавшія, лопнули въ двухъ мѣстахъ -- Шнупфеніусъ перебилъ ихъ двумя пулями! Вотъ какъ стрѣлялъ этотъ великій путешественникъ! Я освободился, и въ одно мгновеніе ока ударилъ на людоѣдовъ. Мы бились около часа, поле покрылось кровью и трупами, но можетъ ли толпа дикарей устоять противу двухъ безстрашныхъ европейцевъ? Когда мы съ Шпупфеніусомъ остались побѣдителями, я, по какому-то инстинкту, подошолъ къ кипящему котлу, который назначенъ былъ для моей гибели. Въ котлѣ находилась бездыханная Наи-Му, дѣвушка, причинившая все это побоище. Островитянка не вынесла угрызеній совѣсти и поступила съ собою, какъ поступаетъ Рахиль или Ревекка въ оперѣ Галеви -- "Жидовка". По правдѣ сказать, и сюжетъ оперы "Жидовка" заимствованъ изъ моего разсказа.
Долго послѣ изложеннаго здѣсь приключенія не могъ я глядѣть на женщинъ. Состояніе свое я отдалъ Шнупфеніусу, въ награду за его геройство, жизнь мнѣ болѣе не улыбалась. Не зная, что дѣлать съ собою, я уѣхалъ въ Лондонъ, а тамъ предался изученію чорной магіи, вертящихся столовъ и атмосферическаго мистицизма. Затѣмъ поѣхалъ я на родину, явился въ Петербургъ, гдѣ и живу пустынниковъ, по неимѣнію денегъ. Оно странно, но справедливо. Человѣкъ, когда-то загребавшій піастры лопатою, теперь почти бѣднякъ. Искатель золота въ Калифорніи, имѣвшій комнату, полъ которой былъ выложенъ самородками -- недавно, по неимѣнію своего обѣда, обѣдалъ на похоронахъ незнакомаго ему г. Овсянникова. Я имѣлъ сто слоновъ въ городѣ Агрѣ, три вооруженныя яхты въ Малайскомъ Архипелагѣ,-- а теперь принужденъ нанимать квартиру на Пескахъ, и, вмѣсто ласточкиныхъ гнѣздъ, за обѣдомъ питаться гречневой кашей. Но я твердо вѣрю въ свою звѣзду, и знаю, что мои стѣсненныя обстоятельства скоро поправятся. Какой-нибудь богачъ, подписчикъ "Санктпетербургскихъ Вѣдомостей", помѣститъ меня въ свое духовное завѣщаніе, какая-нибудь вдова капиталистка, плѣнясь моими статьями, предложитъ мнѣ свое сердце и свои капиталы. Иначе оно и быть не можетъ -- у людей необыкновенныхъ и жизнь необыкновенна. У меня есть своя звѣзда, объ этомъ я хорошо знаю. А въ удостовѣреніе того, прошу читателя прослушать, какимъ неожиданнымъ, почти волшебнымъ образомъ, лѣтъ пять назадъ, во время сильной холеры, я случайно пріобрѣлъ себѣ груды золота,-- и не только груды золота, но европейскую репутацію и всемірную извѣстность.