Итакъ, перенесемся же за пять лѣтъ назадъ, въ городъ Парижъ, Вавилонъ Европы, Парижъ названный городомъ шума, грязи и дыма -- Paris, ville de bruit, de boue et do fumée, по словамъ Скаррона. Тамъ я проживалъ въ такомъ же положеніи, въ какомъ нахожусь я теперь, то-есть съ весьма скудными денежными средствами. Меня обыграли на баденскихъ водахъ, да сверхъ того жена моя, испанская маркиза, воспитаніемъ пріученная къ расточительности и роскоши, сдѣлала долгу два мильона франковъ. За одни башмаки слѣдовало сто тысячъ, но за то хороши были башмачки, а еще лучше ихъ ножка, на которую они надѣвались! Чтобы не дразнить игривыхъ старцевъ Тирсисовъ, которыхъ нынѣ такое обиліе въ Петербургѣ, я прекращаю мой разсказъ о башмачкахъ и ножкахъ. Какъ бы то ни было, прелестная ножка въ испанскомъ вкусѣ не способна прокормить семьи, а изъ старыхъ башмачковъ супа не сваришь. Намъ обоимъ съ женой стало не хорошо и грустно, когда пришлось платить по векселямъ и роспискамь. Честностью я всегда отличался рыцарскою (г. Буйновидовъ утверждалъ неоднократно, что я продаю ему зловонныя сигары за дорогую цѣну, но это неправда!), жена моя, какъ испанская грандесса, и подавно -- стало быть, разсчетъ, къ удовольствію кредиторовъ, совершился отлично, а у насъ не осталось сантима за душею. Чтобъ поддержать себя въ блескѣ и великолѣпіи, мы понемногу стали продавать наши драгоцѣнности, вырученныя же за то суммы проживать беззаботнымъ образомъ. Мы жили два мѣсяца цѣною рубина на моей булавкѣ, рубина, подареннаго мнѣ владѣтелемъ Сейковъ, рубина, цѣнность котораго могла бы обогатить десять семействъ разомъ. Потомъ жена продала свое брильянтовое ожерелье -- о томъ, каково оно было, можетъ читатель судить по тому, что нынѣ означенное ожерелье принадлежитъ первой султаншѣ въ Константинополѣ. Ожерелье дало намъ еще мѣсяцъ жизни: съ такой неразсчетливостью юности вели мы свои дѣла съ женою! Напослѣдокъ мы распродали все, что у насъ было. Ужь приходилось нечѣмъ платить за отель, нами занимаемый, ужь лошади наши были запроданы, ужь наши вещи подверглись описи, ужь изо всѣхъ сокровищъ, проданныхъ и заложенныхъ, у насъ оставалась одна только драгоцѣнная вещь -- часы, которые я подарилъ моей женѣ наканунѣ свадьбы. Часы эти, дѣланные для меня одного величайшимъ въ мірѣ механикомъ Стефенсономъ, заслуживаютъ подробнаго описанія, потому-что этимъ часамъ предназначено было играть великую роль въ моей жизни.
Стоили они болѣе пяти тысячъ фунтовъ стерлинговъ, по величинѣ своей равнялись гривеннику, но только были немного толще. Нижняя доска состояла не изъ золота, не изъ серебра, а изъ выдолбленнаго яхонта высокой цѣны. Но не въ яхонтѣ, не въ формѣ, не въ тонкой работѣ орнаментовъ заключалась главная достопримѣчателыюсть моихъ часовъ -- эта достопримѣчателыіость заключалась въ ихъ безпримѣрномъ механизмѣ, торжествѣ новой механики. Представь себѣ, достойный читатель и читательница, исполненная прелести, что часы, о которыхъ говорится, не превосходя гривенника величиною, имѣли бой до того звучный, тонкій и мелодическій, что онъ оглашалъ весь нашъ отель и слышенъ былъ въ сосѣдней улицѣ! Какъ могъ премудрый Сгефенсовъ достичь такого результата, я и ума приложить не умѣю. Мало того -- въ этихъ часахъ заключалось нѣчто въ родѣ великолѣпнаго органа: каждые полчаса они играли или увертюру, или арію, или секстетъ изъ новѣйшихъ, самыхъ популярныхъ оперъ. Въ двѣнадцать часовъ полдня они разыгрывали "Пасторальную симфонію" Бетховена, въ часъ ужина исполняли увертюру изъ "Карла Смѣлаго", а поутру будили меня душу-потрясающимъ хоромъ изъ "Гугенотовъ" Мейербера. Вотъ каковы были крошечные часы, мой свадебный подарокъ, въ свое время повергнувшій въ изумленіе весь фешенебльный кругъ Испаніи и Португаліи!
Тяжко было намъ обоимъ разставаться съ такой драгоцѣнностью, но "нужда сильна, зубъ нужды остеръ", какъ говорить король Лиръ въ Шекспирѣ. Оставивъ жену во Франціи, я взялъ часы и поѣхалъ въ Лондонъ, съ намѣреніемъ продать ихъ моему доброму пріятелю, герцогу Девонширскому, извѣстному любителю механическихъ рѣдкостей. Меня предупреждали, что въ столицѣ Великобританіи свирѣпствуетъ сильная холера; но я видалъ болѣзни хуже холеры и, конечно, не боялся этой азіятской гостьи, какъ называютъ ее остроумные фельетонисты. Въ карманѣ моемъ имѣлось нѣсколько мятныхъ лепешекъ: я ихъ глоталъ дорогою; въ Дуврѣ купилъ еще съ полфунта пеперментовъ, и благодаря этимъ снадобьямъ, благополучно доѣхалъ до Лондона. Ночью въ той самой гостинницѣ, гдѣ я всегда останавливаюсь, умерло восемнадцать путешественниковъ. Самъ я, передъ разсвѣтомъ, почувствовала. нѣкоторую боль подъ ложечкой. Мятныя лепешки лежали возлѣ постели, на ночномъ столикѣ, возлѣ самыхъ часовъ, привезенныхъ на продажу. Я проглотилъ нѣсколько лепешекъ и боль утихла. Вкуса, одной лепешечки показался мнѣ страннымъ, и она залегла въ моемъ желудкѣ съ какой-то особенной тягостью. Дремота меня одолѣвала, разсуждать о такихъ пустякахъ было некогда. И заснулъ сномъ невинности, а на утро проснулся бодрымъ, здоровымъ, даже совершенно счастливымъ.
Неужели стану я считать бѣдою, разсуждалъ я улыбаясь, то обстоятельство, что и я и моя маркиза Аннунціата прожили наше состояніе? Для обыкновеннаго человѣка раззореніе есть зло; но Алексѣя Веретенникова нельзя мѣрить аршиномъ обыкновенныхъ людей. За наши часы герцогъ даетъ мнѣ десять тысячъ фунтовъ; развѣ за такую сумму я не могу накупить себѣ лѣсовъ въ Техасѣ, устроить серебряную рудокопню въ Мехикѣ, завоевать себѣ необитаемый островъ невдалекѣ отъ Австраліи? Развѣ сынъ Ренджитъ-Синга не приглашалъ меня генералиссимусомъ въ свое войско? Развѣ я не могу торговать неграми или, подобно Трелавнею, завести военное судно на китайскихъ моряхъ, для поживы около китайцевъ или обитателей Явы? Человѣкъ, мнѣ подобный, вездѣ будетъ въ первыхъ рядахъ и часы мои поведутъ меня къ чему-нибудь великому, неожиданному. Я вѣрю въ свою звѣзду и знаю, что эти маленькіе часы окажутъ мнѣ какую-то громадную услугу! Однако я забылъ ихъ завести. Гдѣ же часы мои? Я ихъ оставилъ на ночномъ столѣ, вмѣстѣ съ мятными ленешечками. Гдѣ же мои часы, боги Олимпа? Люди! служители! путешественники! дьяволы! идите всѣ сюда, часы мои украдены! украдены у меня часы, дѣланные Стефенсономъ! Пропали мои часы, оцѣненные во сто тысячъ фунтовъ стерлинговъ! Я поднялъ звонъ по всей гостинницѣ, перерылъ свои вещи, сбросилъ съ постели матрацъ и подушки. Все было напрасно -- маленькихъ часовъ нигдѣ не оказывалось. Лицо мое покрылось мертвою блѣдностью. Съ потерей моихъ часовъ, я сдѣлался нищимъ. Мнѣ предстояло умирать съ голоду. Мучительная кончина грозила Алексѣю Веретенникову!
На крикъ мой сбѣжалась вся прислуга гостинницы и половина путешественниковъ -- иныя дамы явились въ кофтахъ, самъ содержатель впопыхахъ не успѣлъ снять ночного колпака съ головы. "Гдѣ мои часы?" вопіялъ я съ ожесточеніемъ: "отдайте мнѣ часы, чудо механическаго искусства, часы, которые обошлись мнѣ въ двѣсти тысячъ фунтовъ стерлинговъ! Вся гостинница, вся улица, на которой она построена, должны отвѣчать за мою потерю! Я доведу дѣло до Палаты Лордовъ, я пожалуюсь избирателямъ, я сдѣлаю міровой вопросъ изъ моей пропажи! Я твердо помню, какъ, ложась спать, положилъ часы на ночной столикъ, возлѣ этой коробки съ мятными лепешками. У васъ грабятъ путешественниковъ; вы за это должны отвѣчать! Служитель, снимавшій съ меня сапоги, хорошо видѣлъ своими глазами маленькіе, драгоцѣнные часы, возлѣ мятныхъ лепешекъ. Отдайте мнѣ мои часы, или готовьтесь къ великимъ несчастіямъ! Я человѣкъ неумолимый на мщеніе; мнѣ ядъ извѣстенъ не одинъ. Я всѣхъ васъ отравлю, поражу, пошлю въ Ботани-Бей, переселю на необитаемые острова Тихаго Океана!"
Надо отдать справедливость англійскимъ аристократическимъ гостинницамъ: въ нихъ сильно обдираютъ путешественника, но въ нихъ же обитаетъ духъ великой акуратности, неподдѣльной честности. Отель, гдѣ я спалъ, существовалъ со временъ Кромвеля -- со временъ Кромвеля въ немъ не совершилось ни одной покражи! Можете же себѣ представить, какая суматоха поднялась въ моей спальнѣ послѣ моихъ словъ! Служитель, о которомъ говорилось, самъ видѣлъ часы на столикѣ, и насчетъ пропажи не могло существовать сомнѣнія. Вся комната была обшарена, столъ разбитъ на мелкія щепы, коверъ снятъ съ пола -- часовъ нигдѣ не оказывалось. У меня въ нумерѣ собралось народу человѣкъ сто, явились полисмены, а часовъ все не находилось. И вотъ наступилъ моментъ, когда всѣ присутствующіе, сбившись съ ногъ отъ бѣготни и усилій всякаго рода, разомь пріостановились, разомъ притихли, переводя духъ передъ новыми поисками. Въ этотъ замѣчательный моментъ, посреди комнаты, раздался громкій, такъ знакомый мнѣ бой часовъ, моихъ часовъ, часовъ, подаренныхъ мною Аннунціатѣ. Они пробили часъ, два -- пять -- восемь -- девять. За девятымъ ударомъ послышалась музыкальная прелюдія, и затѣмъ грянулъ знаменитый мейерберовскій хоръ, столько разъ будившій меня во всѣхъ столицахъ Европы. Всѣ присутствующіе раскрыли рты и дивились громкой музыкѣ не догадываясь, откуда она слышалась. "Часы мои нашлись -- часы мои въ этой комнатѣ!" воскликнулъ я, и бросился шарить гдѣ только могъ. Казалось, звуки раздавались подъ самымъ моимъ ухомъ, казалось, часы мои играли гдѣ-нибудь въ моемъ карманѣ! Я вывернулъ всѣ карманы -- часовъ не было, и еще пятьдесятъ девять минутъ мы проискали ихъ напрасно.
Снова раздалось, какъ будто во мнѣ самомъ: разъ, два, пять, девять, десять, музыкальная прелюдія, а вслѣдъ за нею grâce изъ "Роберта". "Да что же это наконецъ, всеблагіе боги?" разомъ вскрикнули и я и всѣ присутствующіе. Старыя дамы начали лишаться чувствъ, подозрѣвая тутъ колдовство и чаромутіе. Въ это время одинъ изъ констеблей, толстый старикъ съ необыкновенно-смышленымъ лицомъ, нодоніолъ ко мнѣ, приложилъ ухо къ моему жилету, и сказалъ мнѣ таинственнымъ голосомъ: "Музыка у васъ подъ ложечкой. Вы проглотили часы вмѣсто мятной лепешки!" Словно молнія меня озарила -- я понялъ все -- и не только понялъ все, но еще съ геніяльною быстротою успѣлъ сообразить, какая золотая розсыпь открывается передо мною. Я сунулъ констеблю нѣсколько золотыхъ монетъ, сопровождая подачку выразительнымъ жестомъ. Вслѣдъ за тѣмъ и вышелъ на средину спальни, раскланялся публикѣ и сказалъ громко, чистѣйшимъ англійскимъ произношеніемъ:-- "Милорды и джентльмены, представленіе кончилось. Вы присутствовали даромъ при опытахъ Алексѣя Веретенникова, чревовѣщателя съ острова Суматры, вы своими глазами видѣли знаменитѣйшій музыкальный феноментъ, когда-либо появлявшійся въ подлунномъ мірѣ. Природа устроила въ моемъ горлѣ органъ, передъ которымъ ничто всѣ первые органы всего свѣта. Я прибылъ въ Лондонъ за-тѣмъ, чтобы дать въ немъ нѣсколько представленій передъ моимъ отъѣздомъ на родину. Сообщите о томъ нашимъ знакомымъ. Я еще не успѣлъ нанять концертной залы, но сейчасъ же это устрою, и въ одни сутки дамъ двадцать четыре представленія. Цѣна билетамъ будетъ весьма высока, но я увѣренъ, это обстоятельство не охладитъ великобританской публики, всегда такъ радушно награждающей феноменальныхъ виртуозовъ!"
Меня хотѣли качать на рукахъ, меня поздравляли и обнимали, но я поспѣшилъ удалить докучныхъ гостей и приняться за дѣло. Сперва я обсудилъ весь дивный случай и невольно изумился, даже побоялся и за себя я за часы. Мой желудокъ не однажды переваривалъ кушанья, почти что доступныя одному страусу, и часамъ грозила гибель, но я успокоился тѣмъ, что они скрыты въ доскѣ изъ яхонта, камня твердаго и неудобоваримаго. Самъ я тоже не могъ погибнуть, потому что часы были малы объемомъ, а относительно моей тучности казались песчинкой. Успокоившись на этотъ счетъ, и, не теряя минуты, приступилъ къ устройству концертовъ; на послѣднія мои деньги нанялъ залу Ковентгарденскаго Театра, отпечаталъ афиши и подрядилъ пять тысячъ разнощиковъ для раздачи этихъ афишъ всѣмъ и каждому. Когда меня обуреваетъ демонъ дѣятельности, я становлюсь человѣкомъ поистинѣ необыкновеннымъ. Черезъ три часа послѣ того, какъ я проглотилъ часы вмѣсто мятной лепешечки, два мильона зѣвакъ, составляющіе населеніе Лондона, ужь знали о прибытіи въ ихъ городъ феноменальнаго виртуоза съ острова Суматры. Театръ ломился отъ толпы народа, одна колонна зданія была сломана пополамъ отъ неожиданнаго напора публики, стремившейся взять билеты. Мои сборы взяты были на откупъ -- билеты продавались и перепродавались за баснословную цѣну. По минутамъ разсчитавъ время боя, я явился передъ слушателей съ моими дивными часами въ желудкѣ. Одѣтъ я былъ въ самомъ легонькомъ трико; каждому любопытному дозволялось подходить ко мнѣ, выворачивать мои карманы, прикладывать ко мнѣ оба уха, и такъ далѣе.
Описать того, что сдѣлалось со всѣмъ собраніемъ, когда вдругъ вся громадная зала наполнилась звуками "Пасторальной симфоніи" Бетховена -- я не берусь, я не въ состояніи. Лорды, занимавшіе партеръ, встали со стульевъ и вперили въ меня неподвижные взоры. Леди, наполнившія бельэтажъ и бенуары, замахали платками и прослезились. И было чему дивиться! На подмосткахъ, ясно видимый со всѣхъ сторонъ, стоялъ сановитый господинъ въ трико, то-есть я -- господинъ въ трико, и никого болѣе. Изъ этого господина, подобно бурѣ, неслись громкіе, сладчайшіе музыкальные звуки, болѣе отчетливые, болѣе вѣрные, болѣе энергическіе, чѣмъ звуки перваго оркестра по всей вселенной. Я стоялъ зажавъ ротъ и скрестя руки; а часы все играли и играли. Недоумѣніе обуяло слушателей, они изъ дѣйствительной жизни будто были унесены въ область сновъ и чудесъ "Тысячи одной ночи". И вотъ, смолкла послѣдняя нота "Пасторальной симфоніи". Я раскланялся и только сказалъ отуманеннымъ слушателямъ:-- "Господа, представленіе кончилось: очищайте залу для новыхъ посѣтителей!"
Рукоплесканій не было. Часть зрителей, будто въ полуснѣ, очистила залу; на мѣсто ихъ съ ревомъ вторгнулась другая толпа, давно ужь ждавшая на улицѣ. Большая часть знатныхъ дамъ, сидѣвшихъ въ бельэтажѣ, удержала за собой ложи на слѣдующее представленіе. Переждавши еще 59 минутъ, я поспѣшно вышелъ на эстраду, весь океанъ народа примолкъ, и часы, находившіеся у меня подъ ложечкою, заиграли мендельсонову увертюру "Гебриды".