-- Другъ мой, не оскорбляй меня. Есть многое въ природѣ, другъ Гораціо...
-- Если ты еще разъ помянешь друга Гораціо, я сейчасъ же уйду, къ великому твоему прискорбію, потому-что ты весь проникнутъ чѣмъ-то новымъ, конечно моднымъ, и жаждешь грубить о томъ всякому.
-- Да, я весь проникнутъ важными идеями, но не идеями минуты! Я много заблуждался въ мою жизнь, но теперь говорю тебѣ сущую истину. Ты былъ нравъ, осмѣивая мыльные пузыри, печатно изложивъ ничтожество потишоманіи; но теперь не о пузыряхъ дѣло. Иванъ Александрычъ, мы магнитизируемъ другъ друга! Иванъ Александровичъ, мы -- то-есть я, Ирина Дмитріевна, Дарья Савельевна, Антонъ Борисычъ, всѣ, всѣ, мы обнимаемъ необъятное, хотя поэтъ Прутковъ и говоритъ, что никто не въ силахъ обнять необъятнаго. Извѣстный тебѣ де-ла Пюниньеръ привелъ къ намъ американца, постигшаго всѣ тайны природы. Ясновидѣніе для насъ то же, что для тебя рюмка полынной водки передъ обѣдомъ: мы не можемъ жить безъ ясновидѣнія. Ирина Дмитріевна, послѣ немногихъ пассовъ, сообщила, что я умру черезъ 84 года, лѣтомъ, и это предсказаніе меня терзаетъ. По словамъ американца, слово годъ надо принимать иносказательно, въ смыслѣ одного дня. Есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не снилось нашимъ мудрецамъ! Мы магнитизируемъ сами себя, нашъ чай, нашу воду, наши деньги, наши сапоги, мы угадываемъ будущее; еще двѣ недѣли, и весь городъ только и будетъ говорить, что о нашихъ необычайныхъ опытахъ. У насъ есть ясновидящая-прорицательница, неземное существо, une âme isolée, блѣдная, блѣдная красавица, по имени Маріанна Трбжъ... ну, ужь извини, имени я не запомню, довольно будетъ сказать, что она изъ древней польской фамиліи. Эта женщина, проживающая въ Петербургѣ для совѣщаній съ медиками, сама поглотила всю медицинскую мудрость. Ея способности къ ясновидѣнію изумительны, нервы ея разстроены до того, что Вурстману стоитъ поправить свой галстухъ, и она уже впадаетъ въ летаргическое озареніе.
-- Какъ! замѣтилъ я:-- и Вурстманъ тоже въ вашей компаніи?
-- Да какъ же намъ быть безъ Вурстмана, обладающаго такой сангвинической, нѣжной, поэтическо-мистической натурою? Вурстманъ переписывается со всѣми американскими магнетизерами. Есть многое въ природѣ, другъ Гораціо, что и не снилось нашимъ мудрецамъ! Слушай меня, Иванъ Александровичъ, будь другомъ. Избери меня своимъ менторомъ, ты не раскаешься. Ты всюду ищешь новизны и ощущеній. Я введу тебя въ область магнитическихъ чарованій. Не смѣйся, не узнавши дѣла: оно неприлично, оно нарушаетъ порядочный тонъ. Помни слова Шекспира: есть многое въ при.... Въ голосѣ моего друга сквозило вдохновеніе.
А что же, подумалъ я, почему же мнѣ, въ самомъ дѣлѣ, не посвятить двухъ или трехъ вечеровъ изслѣдованію вопроса, о которомъ неглупые люди болтаютъ и пишутъ? Шутить можно надо всѣмъ, но шутка, неподкрѣпленная знаніемъ и опытностію, не есть ли признакъ безсилія, соединеннаго съ дерзостью? Отчего мнѣ въ самомъ дѣлѣ не послѣдовать за Ильею Ивановичемъ въ нѣдра той самой лабораторіи, гдѣ заготовляются и зарождаются разсказы, столько разъ заставлявшіе меня пожимать плечами?
-- Рѣшено, добрый другъ, я въ твоемъ распоряженіи, я слѣдую за тобою. Разсказы твои взволновали мою душу, вчера же у меня болѣлъ зубъ и я не прочь посовѣтоваться съ магнитическими людьми объ участи этого зуба.
Послѣднія слова произнесъ я уже не про себя, а вслухъ, что заставило моего профессора подпрыгнуть и наградитъ меня звонкимъ поцалуемъ.
-- Илья Ивановичъ, сказалъ я, кто же надуется на улицѣ? Гдѣ высокій тонъ, что подумаетъ о тебѣ Евгенъ Холмогоровъ?
-- Ничего, сказалъ мой пріятель весьма бодро: -- передъ служеніемъ истинѣ ничто Евгенъ Холмогоровъ и причуды тона. И такъ, сегодня, въ девять часовъ вечера, въ гостиной Ирины Дмитріевны.