-- Приду непремѣнно.
-- Иванъ Александрычъ, ты великъ. Вурстманъ поднесетъ тебѣ два лавровыхъ вѣнца. Дай обнять тебя еще разъ. Зубъ твой будетъ вылеченъ безъ лекарствъ и латинской кухни. Нынче вечеромъ увидишь ты нѣчто неслыханное, непонятное! Есть многое въ природѣ, другъ Гораціо...
-- Да, еще одно условіе, перебилъ я своего пріятеля:-- если ты хотя одинъ разъ упомянешь при мнѣ друга Гораціо, я убѣгаю и буду распускать самые злобные разсказы о ясновидѣніи.
-- Я согласенъ на все. Ты осчастливилъ меня. Требуй хотя половины моей жизни. Есть многое въ природѣ...
Тутъ я стремительно удалился, и мы разстались до вечера.
Не разъ уже, о мой читатель, упоминалъ я въ моихъ замѣткахъ имя Ирины Дмитріевны, никогда однако же не имѣя времени распространиться о свойствахъ, наружности и иныхъ достопримечательностяхъ этой уже не молодой, но безспорно элегантной особы. Когда нибудь мы еще вдоволь потолкуемъ объ Иринѣ Дмитріевнѣ и дамахъ одного съ ней покроя, теперь же требуется охарактеризовать Ирину Дмитріевну какимъ нибудь однимъ, весьма краткимъ и по возможности мѣткимъ эпитетомъ. Итакъ, мнѣ кажется, я не ошибусь, сказавши тебѣ, что достопочтенная Ирина Дмитріевна была, что называется, женщина величественная. Петербургъ изобилуетъ мужчинами и женщинами, взирающими на всѣхъ смертныхъ съ выраженіемъ величія непомѣрнаго, а между тѣмъ по близкомъ разсмотрѣніи дѣла оказывается, что упомянутые люди не имѣютъ ни малѣйшаго права величаться и кичиться передъ своими собратіями. Совершенно такова и Ирина Дмитріевна! Она ходитъ въ бархатныхъ платьяхъ величаваго покроя, голову свою носитъ высоко, высоко, считаетъ свой домъ какимъ-то Тріанономъ, съ молодыми дамами обходится покровительственно, свои приговоры считаетъ истинами, а свои слова одолженіями. По ея мнѣнію, осчастливить самаго огорченнаго человѣка (если онъ богатъ и знатенъ) можно въ одно мгновеніе: стоитъ только пригласить его на свои рауты. А между тѣмъ, чѣмъ же гордиться можетъ Ирина Дмитріевна? Она не бѣдна, но я ее вдвое богаче, потому-что у меня сто тысячъ дохода, а у ней пятьдесятъ, коли не меньше. Мужъ ея тупъ, скорбенъ главою и ни къ какой значительной должности неспособенъ. Домъ у Ирины Дмитріевны хорошъ, но у брата Антона Борисыча и у Халдѣева, въ шутку зовомого банкротомъ, дома не въ примѣръ лучше. Знакомство у нея не дурное, но пятьсотъ семействъ въ Петербургѣ имѣютъ такое же точно знакомство. Чѣмъ же кичится Ирина Дмитріевна, отчего она на всѣхъ насъ глядитъ какъ на своихъ вассаловъ? Этого и самъ Лафатеръ объяснить не въ состояніи.
Въ тотъ вечеръ, когда я вошолъ въ гостиную величественной Ирины Дмитріевны, жаждая проникнуть въ тайны мистицизма и ясновидѣнія, гостиная эта была наполнена одними лучшими адептами высокой науки. Еще въ передней пахнуло Бедламомъ -- два лакея вертѣли чью-то шляпу, наложивъ пальцы на ея поля (когда-то Ирина Дмитріевна и весь ея домъ увлекались столоверченіемъ), въ маленькой гостиной стояла чаша съ водою, которую кто-то магнитизировалъ, но, какъ кажется, безуспѣшно. Я зачерпнулъ воды ложечкой, но не нашелъ въ ней ни вкуса, ни запаха, ни какихъ либо сверхъестественныхъ качествъ. Открылась передо мной и большая гостиная, убранная во вкусѣ Людовика XV, а въ гостиной сама хозяйка, другъ мой Илья Иванычъ, другъ мой Сергій Юрьевичъ, баронъ Бирсупъ съ отвислой губой, Rider Габерсупъ въ бѣломъ галстукѣ, какой-то американскій туристъ, пахнущій ромомъ, французъ де-ла Пюпиньеръ, собратъ его, русско-французскій фельетонистъ Каротень, двѣ дамы слабаго сложенія, одна хорошенькая дѣвица, весьма скучавшая компаніею, и жидокъ пьянистъ Вурстманъ. Вообще вся публика сіяла изяществомъ, а де-ла Пюпиньеръ читалъ ей стихотвореніе, написанное какимъ-то ясновидящимъ французомъ, въ минуты озареннаго усыпленія. Я прослушалъ стихотвореніе не безъ удовольствія -- то былъ мадригалъ въ честь русскихъ дамъ (разумѣется самаго элегантнаго разбора -- пріѣзжіе французы иныхъ не воспѣваютъ), въ мадригалѣ высказывалась та мысль, что дамы Петербурга бѣлы какъ снѣгъ, непорочны какъ снѣгъ, но, увы! для многихъ изъ своихъ чтителей, холодны какъ снѣгъ сѣвера! Идея точно была недурна, ясновидящій оказывался галантнымъ до необъятности, но, увы! риѳмы не дѣлали чести магнитической поэзіи, такъ напримѣръ фраза épouses ct vieres риѳмована съ фразой mes tendres vers, что, какъ многимъ извѣстно, противно правиламъ стихосложенія.
-- Что же вы не узнали, vicomte, замѣтила одна изъ дамъ:-- кто подсказалъ эти стихи ясновидящему? Вашъ другъ самъ не пишетъ стиховъ, но съ нимъ бесѣдуютъ души умершихъ поэтовъ. На Ивана Александровича угодить трудно, но и онъ, кажется, доволенъ опытомъ. Въ отвѣтъ на эти слова, де-ла Пюпиньеръ развернулъ листъ, по которому читалъ стихи, и положилъ его предъ нами. Въ концѣ мадригала рукой ясновидящей было написано по французски: "продиктовано Вольтеромъ -- апрѣля, 1856 года".
Смятенный ропотъ раздался повсюду. Дамы тревожно стали глядѣть по угламъ комнаты,-- мнѣ самому будто представился изсохшій ликъ фернейскаго насмѣшника, но я успокоилъ мой духъ, подумавши про себя: "нѣтъ, достолюбезные господа и госпожи, у Вольтера meres и vers никогда не риѳмуютъ между собою".
Де-ла Пюпиньеръ опустился на стулъ, чувствуя "какое-то особенное изнеможеніе". Всѣ нашли, что бумага была сильно намагнетизирована. Французу дали какого-то сиропа съ водою.