-- Ха! ха! ха! провозгласилъ почтенный старецъ.-- При несчастьи, оно, пожалуй, протянется и на слѣдующую недѣлю! Сказать по-правдѣ, дорогой пріятель, ваше негодованіе меня радуетъ: оно показываетъ въ насъ человѣка, стоящаго на прямомъ пути, но все-таки человѣка немножко вѣтренаго. Вы осудили добрыхъ пріятелей, оказавшихся неисправными по части небольшого вечера, пріятелей, изъ которыхъ одинъ дѣйствительно не могъ соображаться съ условіемъ, по случаю болѣзни, стало-быть, происшествія серьёзнаго. Но неужели же вы не замѣтили до сихъ поръ, что не одни parties de plaisir, что не одни дружескія собранія, что интересы жизни, интересы самые важные, терпятъ ежеминутно отъ причинъ въ родѣ только-что приведенныхъ вами? Неужели вамъ никогда не приходилось съ ужасомъ припоминать бѣдственные дни своей жизни, дни, сдѣлавшіеся несчастными отъ важныхъ несдержанныхъ обѣщаній, отъ чисто-современныхъ проволочекъ, отъ нравственнаго неряшества со стороны людей, связанныхъ съ вами узами самыми тѣсными? Вы мало испытали въ жизни, если можете еще сердиться на пустую неточность, на вѣтренность, помѣшавшую удачѣ какого нибудь вечера! Дай Богъ вамъ всегда видѣть только одни эти крошечныя огорченія. Маскарадъ былъ испорченъ для васъ въ среду -- потеря неслыханная! Нѣтъ, любезный другъ, въ дѣлахъ житейскихъ бываютъ приключенія похуже, благодаря тому, что многіе изъ нынѣшнихъ людей опустились, изолгались безъ надобности, стали похожи на гнилое дерево, къ которому страшно прислониться: того и гляди, что оно затрещитъ и повалится при малѣйшемъ прикосновеніи. Говорятъ, что скука, съ разочарованіемъ и тщеславіемъ, есть болѣзнь нашего времени. Такая рѣчь пустяки: изъ молодыхъ людей многіе нездоровы другимъ недугомъ. Они опустились нравственно, они раскисли, въ нихъ нѣтъ той живой жилки, которая помогаетъ человѣку бодро стоять на ногахъ и бодро идти по пути жизненному. Ихъ болѣзнь есть атонія, моральное разгильдяйство, если позволено такъ выразиться. Ни мы, ни огцы наши не знали такой болѣзни,-- за это я смѣю поручиться. Мы, можетъ быть, убирали свои комнаты бѣдно и одѣвались безъ вкуса, но мы жили наяву, мы не думали и не говорили какъ будто сонные, и на малыя и на большія дѣла жизни мы клали всю спою душу, всю свою кровь, весь свой умъ и всѣ свои способности. Оттого въ наше время другъ былъ братомъ, товарищъ другомъ, оттого наше слово цѣнилось лучше нынѣшнихъ векселей, оттого жизнь текла и весело и съ тѣмъ вмѣстѣ серьёзно. Мы были дѣятельны. Лѣнь и вялость духа, въ теперешнее время рѣдко кото удивляющія, въ наше время считались презрѣнными пороками. Я всегда любилъ молодыхъ людей; но жизнь многихъ молодыхъ людей нашего времени мутитъ мою душу. Разберите ее всю, отъ мелочей до интересовъ первой важности, съ утра до ночи: васъ одолѣетъ досада, горькое чувство за юношей нашего времени. Отчего утро ваше начинается такъ поздно? для чего, проснувшись около полудня, вы разслабляете себя лежаньемъ въ постели, безъ сна? Для чего тратите вы лучшій часъ дня, перечитывая груду газетъ, изъ которыхъ каждая говоритъ одно и то же? Для чего вы вездѣ и всюду опаздываете? Все это только начало -- пора перейдти къ грѣхамъ другого рода. Для чего вы, по службѣ или по своимъ дѣламъ, работаете неровно, смѣняя день усиленнаго труда днемъ постыдной праздности, не понимая того, что сила наша таится въ одной только постоянной, мѣрной, спокойной работѣ? Отчего наконецъ вы нетверды ни въ словахъ, ни въ обѣщаніяхъ вашихъ? Какъ пріятель, вы обманываете пустымъ обѣщаніемъ своего друга; какъ денежный человѣкъ, вы вредите довѣрившимъ вамъ лицамъ. У васъ на языкѣ всегда готовое обѣщаніе, согласіе, одобреніе; на словахъ вы готовы на все, но такъ ли выходитъ на дѣлѣ?
Тутъ старикъ нашъ закашлялся, махнулъ рукою и хотѣлъ-было прекратить рѣчь, отъ утомленія; но мысли, имъ высказанныя, такъ насъ заняли и сверхъ того выказали въ Александрѣ Михайловичѣ такую зоркость взгляда, что всѣ мы, давъ ему немножко отдохнуть, поспѣшили вернуть новаго Ювенала къ старой темѣ.
-- Возьмемте примѣры, началъ онъ снова, разсмотримъ факты моральнаго неряшества, безъ всякаго украшенія. Вы литераторъ, у васъ, положимъ, сегодня, въ декабрѣ, просятъ въ журналъ на мартъ мѣсяцъ хорошаго романа въ трехъ томахъ, предлагая деньги впередъ. Скажете ли вы журналисту напрямикъ: "въ два мѣсяца мнѣ не написать романа, деньги у меня есть свои; назначьте другой срокъ, и тогда полагайтесь на меня." Вы не скажете такихъ словъ, но возьмете деньги,-- конечно, не изъ бѣдности, не изъ жадности, а вслѣдствіе такого соображенія: до февраля еще далеко, можетъ быть поспѣю; а тамъ журналу можно и подождать... Вы ввяжетесь въ новое условіе, въ новое предпріятіе, и ввяжетесь въ него безъ надобности, безъ потребности, возьметесь за него такъ! Это знаменитое такъ должно быть лозунгомъ людей такого разбора! Не хотите ли теперь сдѣлать пробу вотъ какого рода: поѣзжайте къ кому либо изъ вашихъ друзей со связями и скажите ему: "любезный товарищъ, ты хорошъ съ N.; къ этому N. у меня будетъ большая просьба черезъ полгода: можно ли на тебя разсчитывать?" Товарищъ пожметъ вамъ руку и скажетъ съ чувствомъ: "какъ на самого себя, какъ на каменную стѣну!" Пройдетъ полгода, и вѣрный пріятель надуетъ васъ безсовѣстно, хотя онъ и не лжецъ. Онъ давалъ обѣщаніе такъ; полгода казались ему вѣкомъ. Я зналъ людей, готовыхъ пожертвовать все свое состояніе неимущимъ -- черезъ полгода!
-- Все это, къ несчастію, какъ нельзя болѣе вѣрно, замѣтилъ одинъ изъ слушателей.
-- Я думаю, что вѣрно, потому что испытано на дѣлѣ, прибавилъ Александръ Михайловичъ, окидывая глазами всю компанію дамъ и мужчинъ около него сидѣвшихъ.-- Такъ какъ здѣсь между нами нѣтъ ни одного человѣка неблизкаго, продолжалъ онъ,-- то теперь самое лучшее время для той исторіи, которую я вамъ обѣщалъ еще на прошлой недѣлѣ. Это -- краткія приключенія моего племянника Жозефа, всѣмъ намъ знакомаго и всѣмъ намъ довольно любезнаго. На этомъ господинѣ, въ періодъ его довольно бурной молодости, имѣлъ я случай изучить ту болѣзнь, про которую сейчасъ шла рѣчь. Разсказъ будетъ полнѣе, чѣмъ примѣры и разсужденія; а потому, если у добрыхъ гостей имѣется лишній часъ въ запасѣ, они могутъ познакомиться съ исторіей Жозефа послѣ ужина.
Когда ужинъ кончился и всѣ собрались опять въ гостиную, разсказъ начался почти въ такихъ выраженіяхъ.
"Надо сказать вамъ, господа, говорилъ Александръ Михайловичъ,-- что въ юности моей я былъ человѣкомъ сантиментальнымъ, какъ говорится теперь, или чувствительнымъ, какъ говорилось въ то время. Въ любви и дружбѣ не зналъ я границъ, перенося нѣжность, свою не только на дорогихъ мнѣ людей, но даже на особъ къ нимъ близкихъ. Еще мальчикомъ я былъ почти влюбленъ въ кузину Прасковью Борисовну, дѣйствительно стоившую полной привязанности и, во время своего пребыванія въ нашемъ домѣ, ходившую за мной съ материнскою нѣжностью. Время, замужство кузины, мои поѣздки за-границу и наконецъ служба въ Петербургѣ насъ разлучили, не погасивъ родственной привязанности, между вами существовавшей.
"Лѣтъ восемь тому назадъ, около декабрской же поры, получаю я отъ кузины, или, лучше сказать, сестры, письмо, въ которомъ она проситъ пріютить, полюбить и опредѣлить на службу ея старшаго сына, нашего тепершняго Жозефа. Болѣе двадцати-пяти лѣтъ прошло съ той поры, какъ мы видѣлись въ послѣдній разъ cъ Прасковьей Борисовной: въ эти двадцать-пять лѣтъ она обзавелась мужемъ, большою семьею и успѣла мирно поселиться въ одной изъ отдаленнѣйшихъ нашихъ губерній, гдѣ снискала себѣ, по обыкновенію своему, и общую любовь, и общій почетъ. Какъ бы то ни было, несмотря на прошлыя двадцать-пять лѣтъ, на цѣлую четверть вѣка, исполненную событіями, я едва не прослезился отъ радости, читая письмо моей кузины. Прошлая молодость, прошлая дружба и прошлыя радости освѣжились въ моей памяти; я сладко задумался надъ этимъ клочкомъ тоненькой бумаги и далъ себѣ слово быть менторомъ, другомъ, любящимъ покровителемъ для сына женщины, которую я такъ люблю и такъ помню. "Кто прислалъ письмо, кто подалъ письмо?" спрашивалъ я у дежурнаго писаря, принесшаго мнѣ это посланіе въ канцелярію. Писарь подалъ въ отвѣтъ карточку подателя, съ подробнымъ означеніемъ адреса: оказалось, что письмо привезъ на мою квартиру самъ Жозефъ, о которомъ въ письмѣ говорилось. Я тутъ же послалъ курьера къ пріѣзжему, съ приглашеніемъ явиться ко мнѣ, къ пяти часамъ пополудни, первую свою свободную минуту мнѣ хотѣлось посвятить сыну моей Пашеньки. Посланному велѣлъ я спѣшить, скакать, отыскать самого Жозефа и лично передать ему мою записку.
"Надо сказать вамъ, господа, что въ тотъ годъ я былъ заваленъ работою. При всей моей охотѣ къ дѣламъ и при нѣкоторой къ нимъ привычкѣ, въ этотъ день я надѣлалъ нѣсколько промаховъ, торопился работать и уѣхалъ домой, отложивъ множество бумагъ на слѣдующій день, чего никогда не дѣлаю; но мнѣ хотѣлось скорѣе видѣть Жозефа, мнѣ желательно было, чтобы юноша, на первый день своего пріѣзда въ столицу, не испыталъ тягостныхъ печальныхъ часовъ выжиданія въ чужой передней. Я пріѣхалъ къ себѣ въ исходѣ пятаго часа, и нѣсколько минутъ, остававшихся мнѣ до свиданія съ никогда мною невиданнымъ юношей, показались мнѣ чуть не часами. Наконецъ мои стѣнные часы ударили разъ, а Жозефа еще не было. Но съ послѣднимъ ударомъ пяти часовъ двери моего кабинета отворились, и молодой человѣкъ, самой счастливой наружности, подошолъ ко мнѣ, подошолъ скромно, тихо, вѣжливо, однако безъ малѣйшаго признака неловкости или замѣшательства. Мнѣ понравилась точность Жозефа, мнѣ полюбилось выраженіе его лица, ясно говорившее: "если ты хочешь любить меня, я тебя стану любить: но если ты мнѣ подашь одинъ палецъ, не буду я передъ тобою унижаться!" Мы обнялись, и я объявилъ Жозефу, что три угловыя комнаты въ моей квартирѣ, съ особымъ боковымъ ходомъ, отдаются въ его полное и неотъемлемое распоряженіе. Затѣмъ мы приступили къ разговору о службѣ, пообѣдали дружески, и на слѣдующій день молодой мой племянникъ былъ уже опредѣленъ въ канцелярію всѣмъ намъ знакомаго Михаила Семеновича. Подъ своимъ начальствомъ я не хотѣлъ держать родственника; да сверхъ того присутственное мѣсто, которымъ управлялъ Михайло Семеновичъ, справедливо славилось по всему городу своимъ прекраснымъ составомъ, особливо по части молодежи.
"Съ начальникомъ Жозефа видались мы всякій день, такъ-что мнѣ нетрудно было слѣдить за служебными успѣхами молодого человѣка. На канцелярской дорогѣ всегда легко распознать юношу, получившаго строгое домашнее воспитаніе, вдали отъ развлеченій столицы. Петербургскіе молодые люди обыкновенно его обгоняютъ на первыхъ дняхъ, а потомъ сами отстаютъ, часто и навсегда. Жозефъ трудился умно, тихо, воздержно, безъ лихорадочныхъ порывовъ, безъ нетерпѣнія, безъ навязчивости, безъ разсчета на быстрое возмездіе, безъ стремленій къ недостойнымъ претензіямъ. Онъ не совѣстился сидѣть за книгой, когда бумагъ не было, сближался съ тѣми изъ товарищей, къ которымъ влекло его сердце,-- однимъ словомъ, велъ себя истиннымъ джентльменомъ. Таковъ онъ былъ и подъ моей кровлей, и въ свѣтѣ, куда доступъ былъ ему легокъ. Несмотря на чрезвычайную порядочность всѣхъ его поступковъ, на исправную переписку съ родными, на стариковскую точность во всѣхъ малѣйшихъ условіяхъ, одинъ только дуракъ могъ назвать Жозефа юношей сухимъ и ложно положительнымъ. Онъ умѣлъ и любить, и гнѣваться, и дурачиться, какъ слѣдуетъ юношѣ, и увлекаться по-юношески, и веселиться, какъ слѣдуетъ въ его лѣта. Ему случалось и проигрываться и проматываться, но долги онъ на себѣ не сносилъ, откровенно передавалъ мнѣ свои денежныя затрудненія, и, конечно, не понапрасну. Его чуть не женила на себѣ старая долгоносая француженка; съ однимъ сослуживцемъ у Жозефа чуть не доходило до дуэли; изъ обѣихъ бѣдъ его выручили не безъ славы. На подобныя вспышки юности я не считалъ себя вправѣ горячо ополчаться, и точно, какъ мы увидите впослѣдствіи, не онѣ повредили молодому человѣку. На третій годъ его пребыванія въ Петербургѣ болѣзнь, о которой мы только-что разсуждали, подступила къ Жозефу, съ своими мелкими, неуловимыми, презрѣнными симптомами. Мой милый и любимый юноша, сынъ нѣжно любимой сестры, началъ медленно, постепенно опускаться въ океанъ нравственнаго неряшества..."