На свѣтъ взиралъ онъ очень строго,
Пройдохой слылъ,
И денегъ накопилъ онъ много,
Но жить забылъ.
(Изъ стараго альманаха.)
Что такое положительный человѣкъ, отчего этого слова не было нигдѣ слышно до настоящаго девятнадцатаго столѣтія, и почему человѣкъ петербургскій привыкъ считать себя особливо-положительнымъ человѣкомъ, нарочито-положительнымъ человѣкомъ, человѣкомъ положительнѣйшимъ, въ ущербъ всѣмъ другимъ смертнымъ? Послѣдній пунктъ изъ всѣхъ трехъ вопросныхъ пунктовъ занимаетъ меня въ особенности,-- можетъ быть, потому, что кромѣ меня никто имъ не интересуется! Положительные люди ликуютъ и кичатся, не встрѣчая ни откуда ни отпора ни запроса, ни шутки: все преклоняется передъ положительнымъ человѣкомъ и даетъ ему дорогу, не безъ подобострастія. Даже самые денди и фаты, на которыхъ я нападалъ недавно, трепещутъ положительнаго человѣка и серьёзно кланяются положительному человѣку! Онъ всюду идетъ смѣло, на всѣхъ смотритъ свысока, знаетъ, что ему всѣ удивляются и что всѣ пишутъ съ него портреты. Талантливый авторъ "Обыкновенной Исторіи" пытался-было позвать на судъ положительнаго человѣка, олицетворилъ его въ лицѣ своего Петра Ивановича,-- и что же? кончилъ тѣмъ, что самъ преклонился передъ своимъ созданіемъ и, мало того, принесъ ему въ жертву своего молодого героя! И всѣ нашли автора правымъ, и всѣ пустились гладить по головкѣ его Петра Ивановича, признавая въ немъ идеалъ положительныхъ людей, чадо нашего столѣтія, вѣрнаго собрата образованному читателю. Племяннику Петра Ивановича досталась одна насмѣшка: дядя получилъ лавровые листки, племянника отдули лавровымъ прутомъ! Одинъ я, Петербургскій Туристъ, отказалъ въ своей хвалѣ Петру Ивановичу и вполнѣ перешолъ на сторону Адуева. Я сознавалъ правоту и разумность юноши, я видѣлъ ясно, что посреди жизненной комедіи не Петръ Иванычъ, но его вѣтренный племянникъ оказывался мудрецомъ, счастливцемъ, побѣдителемъ,-- произнесемъ слово: положительнымъ человѣкомъ!
Такъ, господинъ авторъ "Обыкновенной Исторіи", котораго, по методѣ "Библіотеки для Чтенія", осмѣливаюсь называть по имени и отчеству,-- такъ, о Иванъ Александровичъ,-- почтенный соименникъ мой, вашъ юный герой есть истинно-положительный человѣкъ, ибо онъ жилъ, страдалъ, наслаждался, запасался воспоминаніями, любилъ и плакалъ, провелъ свою юность не попустому, въ то время, какъ нашъ ложно положительный Петръ Ивановичъ прозябалъ на бѣломъ свѣтѣ, зѣвалъ, скучалъ, убивалъ свое сердце и умъ на пріобрѣтеніе капитала, имѣющаго достаться по его смерти молодому Адуеву, и хорошо еще, если Адуеву, а не троюродному племяннику нетрезваго поведенія! Къ чему же привели Петра Ивановича его положительность, его знаніе коммерческихъ дѣлъ? къ чему привели его связи, шатанье по переднимъ?-- надъ его прахомъ прольетъ слезу одинъ лишь человѣкъ -- тотъ же молодой племянникъ, наслѣдникъ дядюшкиныхъ имуществъ и бывшій страдалецъ ферулы положительнаго человѣка! Кто же изъ двухъ выигралъ партію, кто прожилъ жизнь не напрасно,-- кто, слѣдовательно, стоитъ имени положительнаго человѣка?
Вообще жизнь и удачи, страданія и бѣдствія такъ-называемыхъ положительныхъ людей занимали меня съ первыхъ годовъ моей юности. Вся моя жизнь была реакціею противъ ложно-положительнаго взгляда на жизнь и потому и считаю себя нарочито-положительнымъ человѣкомъ. Я надѣлалъ множество глупостей, отказался отъ нѣсколькихъ ловкихъ, но скучныхъ предпріятій; еслибъ приходилось начинать снова, я опять повторилъ бы всѣ свои неразсчетливыя, прихотливыя, фантазёрскія дѣла. Поэтому во мнѣ есть нѣкоторая нетерпимость, и я досадую, что многіе положительные люди не желаютъ признать меня положительнѣйшимъ существомъ, какое когда-либо процвѣтало на свѣтѣ. Съ первой моей юности я задавалъ людямъ, оумнѣе себя, вопросы такого рода: отчего отъ господина NN несетъ скукою и почему онъ никогда не смѣется? Мнѣ сказали на это: NN -- человѣкъ слишкомъ положительный! Итакъ положительный человѣкъ добровольно лишаетъ себя величайшаго изъ человѣческихъ наслажденій -- наслажденія шутками и безконечнымъ смѣхомъ! Далѣе спрашивалъ я: по какой причинѣ Петръ Ивановичъ не читаетъ ничего, кромѣ торговыхъ объявленій, и даже на всѣхъ любящихъ чтеніе глядитъ непривѣтливо? О!-- сказано мнѣ было -- Петръ Иванычъ человѣкъ высоко-положительный: ему читать некогда! Второй выводъ: для положительнаго человѣка, стало-быть, не существуетъ ни поэзіи, ни романовъ, ни исторіи, ни литературной болтовни! Плохо положительному человѣку! По какому же случаю -- продолжалъ и свои вопросы -- молодой богачъ Д. Д. женился изъ разсчета, на вдовѣ, обладающей фигурой, отъ одного вида которой становится за человѣка страшно? Развѣ не могъ онъ, со своимъ состояніемъ, взять бѣдную невѣсту красоты ослѣпительной? Мнѣ отвѣчали ужасною рѣчью: Д. Д. слишкомъ положителенъ для того, чтобъ жениться изъ привязанности! Аллахъ! Аллахъ! такъ вотъ къ чему ведетъ положительность! къ отрицанію любви, къ фуріи въ подвѣнечномъ платьѣ, къ лишенію себя радостей страсти раздѣленной! Д. Д. не заботится даже о томъ, съ какимъ ужасомъ его собратія увидятъ въ его гостиной, въ его ложѣ эту Медузу, этотъ черепъ, эту Гекату! Неужели же послѣ такого дѣла онъ стоитъ имени положительнаго человѣка? Послѣдній школьникъ, издерживающій свой послѣдній гривенникъ на покупку леденцовъ съ патокой, практичнѣе этого новобрачнаго: школьникъ любитъ леденцы съ патокой, онъ счастливъ въ тѣ минуты, когда карманъ его полонъ сказанными леденцами. И Д. Д. зоветъ себя положительнымъ человѣкомъ! Да гдѣ же тутъ положительность? Не фантазеръ ли онъ, плачевнѣйшій изъ фантазеровъ? Принимать жолтое, старое, кислое лицо за прелестное личико -- развѣ это не манія, не безуміе? Искать чужого состоянія, имѣя свое -- развѣ это не тоже, что, кончивъ обѣдъ у себя дома, идти, наперекоръ природѣ, на обѣдъ къ своему пріятелю? Если это положительность, если это практичность, если это разумъ, то слова утратили свое значеніе и бѣлое надобно отнынѣ звать чорнымъ. Какъ бы то ни было, много думая о положительныхъ людяхъ, изучая положительныхъ людей на практикѣ, въ радостяхъ и въ бѣдѣ, въ веселыя и грустныя минуты, я составилъ уже въ своей головѣ не одинъ этюдъ о положительномъ человѣкѣ. Къ положительному человѣку я буду часто подступаться впродолженіе "Замѣтокъ Петербургскаго Туриста" и даже въ настоящую минуту передамъ читателю одну простенькую бесѣду съ положительнымъ человѣкомъ,-- и о чемъ же -- о положительности въ людяхъ! Разсказъ мой не будетъ отличаться на этотъ разъ интересомъ внѣшнимъ, или, какъ говорятъ въ Москвѣ, физическимъ, но въ немъ найдется своя внутренняя занимательность, если только читатель мой, прочитавъ эти столбцы, немного задумается надъ ними, а не броситъ листъ въ сторону, съ небрежностью.
Въ началѣ нынѣшней зимы, то-есть въ послѣднихъ числахъ ноября или въ первыхъ декабря мѣсяца, я часто странствовалъ по Петербургу съ особеннымъ наслажденіемъ. Всякій шагъ ознаменовывался удачей, новымъ знакомствомъ, хорошимъ наблюденіемъ, благотворною мыслью. Я игралъ въ кегли посреди туннеля, сей ultima Thule штенбоковскаго пассажа -- и тамъ познакомился съ однимъ высокодаровитымъ поэтомъ. Изъ туннеля пошолъ я смотрѣть квартиры въ четвертой ротѣ семеновскаго полка -- и тамъ, на чердачкѣ, встрѣтилъ ослѣпительное видѣніе, о которомъ при случаѣ стану бесѣдовать съ читателемъ; наконецъ былъ на репетиціи домашняго спектакля въ домѣ Уплетаевыхъ -- и помогалъ господамъ артистамъ-любителямъ передѣлать "Коварство и Любовь" въ одинъ актъ, со счастливымъ окончаніемъ. Возвращаясь къ себѣ довольно поздно, усмотрѣлъ я огонь въ нижнемъ этажѣ своего дома, въ квартирѣ, занимаемой добрымъ моимъ пріятелемъ Дмитріемъ Сергѣичемъ Пигусовымъ, съ которымъ когда-то имѣлъ удовольствіе вмѣстѣ жить и вмѣстѣ веселиться. Изъ квартиры неслись шумные голоса спорящей компаніи, и голоса эти были такъ громки, что отдавались довольно внятно въ тиши опустѣвшей улицы. "Почему жь бы мнѣ не зайдти къ Пигусову?" сказалъ я самъ себѣ.-- "Развѣ мой постъ не вездѣ, гдѣ люди собираются и спорятъ между собою?-- Войдемъ, войдемъ, я давно не видалъ Пигусова, Дмитрія; къ тому же его меньшой братъ, мой любимецъ Сережа, вѣроятно, вернулся изъ отпуска; его ужь давно поджидали въ домъ." Затѣмъ я перешагнулъ черезъ Рубиконъ, или, говоря болѣе, простымъ слогомъ, черезъ порогъ, а перешагнувъ -- вошолъ въ общую комнату, гдѣ сидѣли оба хозяина и нѣсколько гостей, несовсѣмъ привлекательной наружности. Я узналъ въ нихъ новыхъ пріятелей старшаго брата, Дмитрія, людей денежныхъ, положительныхъ, спекуляторовъ, акціонеровъ,-- пріобрѣтателей, однимъ словомъ.
Появленіе мое произвело не малую радость въ гостиной (да впрочемъ нужно признаться въ одномъ: мое появленіе никогда не приноситъ унынія); особенно мой добрый мальчикъ Сережа бросился ко мнѣ со всѣми признаками великаго восхищенія. Дмитрій Сергѣичъ удостоилъ меня радостнѣйшей улыбкой и запросомъ: "отчего, дескать, такъ давно не видать дорогого сосѣда въ его квартирѣ?" На это дорогой сосѣдъ, то-есть я самъ, отвѣтилъ тако: "Виною, любезный Дмитрій Сергѣичъ, то, что у тебя съ нѣкоторыхъ поръ чертовски-скучно. Я въ карты не играю, а ты всякую свободную минуту посвящаешь картамъ. За ужиномъ же у тебя говорится не о веселыхъ предметахъ, а о разныхъ дѣловыхъ компаніяхъ, о бумагахъ, о покупкѣ домовъ, о ходѣ тяжебныхъ дѣлъ, и такъ далѣе!..." -- "Ну, ну, ну! мы давно знаемъ тебя за мизантропа", весело сказалъ Дмитрій Сергѣичъ.