Читателю самому предоставляется рѣшить, похожъ ли я на мизантропа; а между тѣмъ старшій Пигусовъ нельзя сказать, чтобы говорилъ неправду. Дѣйствительно, я, въ послѣднее время, бесѣдуя съ Дмитріемъ Сергѣичемъ, позволялъ себѣ мизантропическія вспышки и со стороны могъ кому нибудь показаться за причудливаго человѣконенавистника. О, господа! о, мои добрые читатели! грустно, грустно видѣть своего добраго, стараго, когда-то счастливаго и беззаботнаго друга, идущимъ по пути ложной положительности, а по этому пути шолъ уже мой когда-то добрый, когда-то беззаботный, когда-то разумный Дмитрій Сергѣичъ! Увы, увы! какъ горестно зрѣлище увядающаго, изсыхающаго душой человѣка, распрощавшагося со всей поэзіей жизни, человѣка, во цвѣтѣ лѣтъ накинувшаго на себя стариковскую личину! Цвѣтокъ увядающій жалокъ, ибо онъ слабъ и кроется отъ взоровъ; но человѣкъ, сохнущій душой, возбуждаетъ негодованіе, потому-что онъ не скрывается отъ глаза, а дерзко поднимаетъ свою главу, и собственную сухость не промѣняетъ на свѣжесть и благоуханіе юности! И я начиналъ чувствовать нѣкоторое негодованіе противъ Дмитрія Пигусова, съ той поры, какъ онъ сталъ нужнымъ человѣкомъ, погрязъ, въ денежныхъ операціяхъ, сдѣлался авторитетомъ въ тяжебныхъ дѣлахъ и на золотую пору своей недавней молодости сталъ взирать насмѣшливо! Я не веселился никогда къ кругу новыхъ друзей Пигусова; эти положительныя особы стали мнѣ противны, хотя я и хорошо сознавалъ ту истину, что для настоящаго туриста не должно быть противныхъ людей. На рѣдкихъ пирахъ у Дмитрія Сергѣича (а пиры эти бывали великолѣпны) воображеніе мое всегда уносилось въ старую, завѣтную пору нашихъ юношескихъ, не великолѣпныхъ, но частыхъ пировъ, когда я и Митя Пигусовъ, за бутылкой пива или дешоваго хереса, говорили о философіи, о живописи, о любви, о славѣ, о Шиллерѣ, о лордѣ Байронѣ, о сладости дружбы, о безпечной молодости, о томъ, что мы оба молоды, оба влюблены, окружены строемъ преданныхъ собратій. Мечтая обо всемъ этомъ, я былъ счастливъ; но когда обращался съ какой нибудь рѣчью хозяинъ или одинъ изъ его нужныхъ гостей, когда свѣтлая моя мечта отлетала, когда я опять видѣлъ передъ собой сухую дѣйствительность, бархатную мебель, бутылки съ золотыми ярлыками и компанію лицъ гемороидальнаго вида,-- сердце мое сжималось и разныя ядовитыя шуточки просились на мои уста! И, надобно признаться со вздохомъ, иногда позволялъ я себѣ ядовитую шуточку. Оттого, въ глазахъ Дмитрія Сергѣича Пигусова, я былъ человѣкомъ мечтательнымъ, устарѣлымъ Адуевымъ, фантазеромъ, слегка ударившимся въ мизантропію.
Я давно уже разлюбилъ старшаго Пигусова и привязанность свою перенесъ на его меньшого брата, Сережу, милаго, пламеннаго, превосходно воспитаннаго, отлично выдержаннаго и весьма умнаго юношу. Съ Сережей Дмитрій Сергѣичъ обходился совершенно, какъ Петръ Ивановичъ, у г. Гончарова, обходится со своимъ племянникомъ Александромъ. Люди, круто перевернувшіе свой взглядъ на жизнь и даже на искусство, всегда отличаются нетерпимостью. Поэтъ Антропофаговъ, недавно писавшій стихи въ "Атенеѣ" и вдругъ перешедшій къ "Сѣверному Меркурію", не можетъ равнодушно слышать имени своихъ бывшихъ сотоварищей по "Атенею". Свѣтъ полонъ своего рода Антропофаговыми, и одинъ изъ ихъ числа былъ старшій братъ моего Сережи. Онъ съ отрадою казнилъ въ лицѣ меньшого брата дѣла и неположительныя стремленія своей собственной юности. На службѣ, въ свѣтѣ, онъ дѣлалъ все лучшее для юноши, но дома преслѣдовалъ его нещадно, пытаясь вдохнуть въ него свою безотрадную положительность. Влюблялся ли Сережа -- предметъ его любви подвергался язвительнымъ нападкамъ; вѣтренничалъ ли Сережа -- ему пророчилась наипечальнѣйшая будущность; пировалъ ли Сережа съ друзьями своего сердца -- на другое утро ему доказывалось, что дружбы не существуетъ, что люди не стоятъ дружбы, что человѣку практическому полезно водиться только съ особами денежными и пригодными по части протекціи. Одинъ разъ мальчикъ написалъ стихи,-- и -- Боже мой!-- сколько насмѣшекъ посыпалось на эти стихи и на людей, преданныхъ пустому занятію стиходѣйствомъ. Къ счастію, я былъ тутъ какъ тутъ и, сбѣгавъ къ себѣ домой, вернулся съ претолстой тетрадью, на первомъ листкѣ коей было начертано: Вопли отверженнаго Орландо, поэма въ трехъ пѣсняхъ, Дмитрія Пигусова. Надо было видѣть смущеніе нашего положительнаго друга и торжество Сережи! Вообще Сережа мальчикъ самостоятельный, не совсѣмъ способный идти по дорогѣ своего ложно-положительнаго братца.
Раскланявшись съ гостями гемороидальнаго вида, приласкавъ моего добраго юношу и немного подразнивъ Дмитрія Сергѣевича (читатель догадывается, что я продолжаю исторію своего вечера), я окинулъ еще разъ глазами нею компанію и догадался, о чемъ идетъ споръ. Всѣ особы, бывшія въ гостиной, единогласно и единодушно нападали на Сережу. Первымъ изъ ораторовъ былъ, конечно, старшій братъ. Его-то голосъ былъ мнѣ слышенъ черезъ двойныя рамы, когда я проходилъ по улицѣ. Самъ Сережа казался нѣсколько красенъ, можетъ быть съ дороги, но вѣрнѣе отъ внутренняго волненія,-- и не мудрено: уступать онъ не любилъ никому, а перекричать всѣхъ этихъ голосистыхъ господъ не могло назваться дѣломъ легкимъ. Я усѣлся на диванъ, зажегъ сигару и попросилъ хозяина сообщить мнѣ предметъ спора и положеніе, въ какомъ находился его ходъ при моемъ появленіи въ собраніе.
-- Исторія очень проста, Иванъ Александровичъ, отвѣчалъ хозяинъ (ко многимъ своимъ новымъ достоинствамъ прибавившій способность говорить очень сухо и какъ будто нехотя, du bout des levres): -- Сережа сдѣлалъ новое ребячество. Онъ долженъ былъ пріѣхать въ городъ въ концѣ прошлаго мѣсяца, а вмѣсто того, безъ всякой надобности, просидѣлъ въ грязи до сегодня, одинъ-одинехонекъ, да набрался всякой дряни, которой теперь у него не выбьешь изъ головы въ три года.
-- Сережа не виноватъ, замѣтилъ я въ свою очередь.-- Здоровье его слабо, онъ воспользовался отдыхомъ, который былъ необходимъ.
-- Отдыхомъ! отдыхомъ! не объ отдыхѣ дѣло! угрюмо возразилъ старшій братъ.-- Въ этотъ мѣсяцъ Сережа, еслибъ находился въ городѣ, могъ получить одну частную должность, лестную и выгодную. Мало того: Лимонщиковъ, правитель дѣлъ компаніи по снабженію внутреннихъ губерній косметическими средствами, искалъ видѣть Сережу: ему предстояло пойдти въ сношенія съ Лимонщиковымъ -- въ его лѣта! Теперь Лимонщикова нѣтъ въ Петербургѣ! Графъ Антонъ Борисычъ, другъ покойнаго отца, бывши здѣсь три раза, говорилъ мнѣ: "а представьте-ко мнѣ маленькаго Сережу!" Что было ему на это сказать? вашъ Сережа бьетъ собакъ въ деревнѣ, что ли?
-- Ты ошибаешься, Дмитрій Сергѣичъ, скромно сказалъ я: -- ошибаешься, думая, что въ деревнѣ люди занимаются только битьемъ собакъ. Мы съ тобой когда-то наслаждались въ --скомъ уѣздѣ, не предаваясь такому странному занятію.
-- Мы съ тобой! возразилъ Пигусовъ senior:-- мы съ тобой были пустыми фантазерами,-- оттого и жили въ деревнѣ. Мы съ тобой даже глядѣли на восхожденіе солнца... ха! ха! ха! ха!... Человѣку положительному нельзя жить внѣ Петербурга... Однако дѣло о Сережѣ. Графъ Антонъ Борисычъ уѣхалъ, надулъ губы и, конечно, теперь ни разу не спроситъ о братѣ! Обо всемъ этомъ я писалъ твоему любимцу, вызывая его сюда; но онъ не удостоилъ моихъ писемъ отвѣтомъ. И добро бы онъ былъ чѣмъ нибудь тамъ занятъ, добро бы пріискивалъ себѣ невѣсту съ капиталомъ... тамъ есть не одна такая невѣста!... Тьфу!-- И положительный человѣкъ даже плюнулъ: такъ отвратительно казалось ему поведеніе меньшого брата!
-- Твоя рѣчь кончена, Дмитрій Сергѣичъ, сказалъ я послѣ этихъ словъ.-- За твоимъ обвиненіемъ пусть идетъ защита. Подойдите сюда, Сергѣй Пигусовъ. Что скажете вы въ свое оправданіе? Изъ-за какихъ причинъ остались вы въ деревнѣ, пренебрегая Лимонщиковымъ, графомъ Антономъ Борисычемъ и вызовами старшаго брата? По какимъ соображеніямъ вы пропустили одно частное мѣсто, и лестное и выгодное? Вы мнѣ скажете: у васъ есть свое состояніе; но такихъ сантиментальныхъ оправданій мы не принимаемъ. Намъ нужны факты -- оттого и отвѣчайте фактами. Какъ случилось то, что вы лишній мѣсяцъ зажились въ деревнѣ, въ грязи, вдалекѣ отъ Петербурга, внѣ котораго, какъ сейчасъ выразился вашъ братъ, нѣтъ жизни положительному человѣку?
-- Что мнѣ сказать вамъ, Иванъ Александровичъ? началъ Сережа, поворотивъ въ мою сторону свое живое и миловидное личико:-- фактовъ никакихъ не имѣется, вся исторія черезчуръ проста и въ самомъ дѣлѣ какъ будто сантиментальна. Ровно мѣсяцъ тому назадъ былъ день, назначенный мною для выѣзда; лошади были приготовлены, бричку мою чинилъ кузнецъ, а самъ я, подобно Чичикову при его отъѣздѣ изъ губернскаго города, нетерпѣливо бродилъ по пустымъ комнатамъ и готовъ былъ давить мухъ на окнѣ отъ скуки. Вообще минута передъ отъѣздомъ -- тяжолая минута. Думая какъ нибудь сократить часъ ожиданія, я подошолъ къ старой библіотекѣ покойнаго батюшки, вытащилъ оттуда книгу въ телячьемъ порыжѣвшемъ переплетѣ, раскрылъ ее, сталъ читать и зачитался. То были шекспировы драмы; раскрылась книга сама на послѣднемъ дѣйствіи "Короля Лира". Много разъ видѣлъ я эту пьесу, читалъ ее въ оригиналѣ и въ переводахъ, по только на этотъ разъ -- отъ уединенія ли, отъ особеннаго ли настроенія духа, или оттого, что я самъ теперь постарѣе -- чтеніе произвело на меня какое-то неслыханное вліяніе. То, впрочемъ, не было чтеніе. Я видѣлъ, ясно видѣлъ, своими глазами видѣлъ старца Лира, выносящаго изъ темницы трупъ преданной Корделіи; я своими ушами слышалъ его стоны, его отчаянныя обращенія къ дочери... Я рыдалъ съ нимъ вмѣстѣ, а вокругъ насъ, пораженное ужасомъ, стояло цѣлое воинство, въ блистательныхъ нарядахъ феодальнаго времени. Моихъ чувствъ и моего восхищенія невозможно передать словами: я плакалъ, вскрикивалъ, бросалъ книгу, открывалъ ее снова, дыханіе мое замирало, каждое прочитанное слово наполняло меня восторгомъ; а прикащикъ, явившись съ докладомъ о томъ, что лошади поданы, вѣроятно, счелъ меня за сумасшедшаго. Я приказалъ отложить лошадей и сказалъ, что поѣду завтра; весь же день, вечеръ и часть ночи прошли за старою книгою. Но и на-завтра не могъ я ѣхать; день пробѣгалъ за днемъ, и пробѣгалъ непримѣтно! Чѣмъ больше читалъ я, тѣмъ живѣе становилось обаяніе, насланное на меня великимъ поэтомъ. Я не могъ ѣхать, не хотѣлъ ѣхать, никто въ мірѣ не могъ бы меня заставить уѣхать въ это время. Я прочелъ (и по скольку разъ!) "Лира", "Гамлета", "Кесаря", "Коріолана", "Сонъ на Лѣтнюю Ночь", "Генриха IV", "Ромео и Юлію". Что еще прибавлять, какъ выразить вамъ все мною перечувствованное при этомъ чтеніи? Если у васъ есть душа и если вы читали Шекспира въ тишинѣ и во время лучшихъ вашихъ годовъ, вы меня поймете. Счастія моего въ этомъ мѣсяцѣ я не отдамъ ни за какія выгоды. Глаза мои болятъ до сихъ поръ, я нажилъ себѣ головныя боли къ вечеру. О моемъ мѣсяцѣ въ деревнѣ всю жизнь я стану вспоминать какъ о счастливой порѣ моей молодости.