Объяснивъ хозяину лавки, что желаю предварительно взять нѣсколько образцовъ съ собой и потомъ уже дать ему знать о заказѣ, я отобралъ карточекъ тридцать, конечно не позабывши ни Щелкоперова, ни Лимонщикова, ни Карпа Андреича Задуваева, ни Ивана Тирсисова, ни Семена Семеныча Благовоннаго. Наконецъ перваго января, я собралъ нѣсколькихъ пріятелей, изрѣзалъ множество тузовъ, какъ бубновыхъ, такъ пиковыхъ, и на ихъ клочкахъ помѣстилъ другія фамиліи, уже не существовавшія въ природѣ, а нами самими придуманныя. Такъ собралось у меня почти сто билетовъ, и я ихъ взялъ съ собой на балъ Насилья Игнатьича, друга старыхъ временъ, нынѣ неразумнаго чтителя роскоши и звучныхъ фамилій. Улучивъ удобную минуту, я подступилъ къ севрской вазѣ, о которой было уже разсказано, вытащилъ изъ нея билеты, до той поры ее наполнявшіе, кинулъ ихъ въ каминъ, какъ можно далѣе, а на мѣсто похищеннаго добра, высыпалъ все съ собой принесенное, то-есть билетики Крутильниковой, Фарнассовой. Насвистаева и клочки пиковыхъ тузовъ, украшенные именами въ семъ мірѣ несуществующими! Окончивъ свою работу, я тихо ушолъ въ танцовальную залу, оставивъ въ гостиной Брандахлыстова для наблюденій за успѣхомъ хитрости.
Балъ, данный Васильемъ Игнатьевичемъ, могь назваться весьма хорошимъ баломъ,-- но едва ли я способенъ его описать какъ слѣдуетъ, ибо я человѣкъ невеликосвѣтскій. Мнѣ пріятнѣе балы, на которыхъ танцующіе гости, отъ избытка усердія, иногда лишаются своихъ фалдъ, не лишаясь бодрости и пріятности. Что жь дѣлать? у всякаго писателя свои слабости, и лучше признаваться въ нихъ откровенно, нежели прикидываться львомъ и человѣкомъ великолѣпнаго тона! Однако читательница все-таки хочетъ какихъ либо свѣдѣній о балѣ, но я выпутаюсь тѣмъ, что представлю ей нѣсколько наставленій по части даванія баловъ. О, прекрасная читательница,-- если ты намѣрена заниматься такимъ дѣломъ, то непрестанно имѣй въ виду великій афоризмъ, сейчасъ мною придуманный: для всякой хозяйки, балъ долженъ бытъ тѣмъ, что для полководца генеральное сраженіе! И чувствую, что сказалъ великую истину, и доволенъ собою! Такъ, о читательница, передъ тѣмъ, чтобъ давать балъ, разсчитай всѣ вѣроятности успѣха и неуспѣха, не спи ночи, предавайся помышленію, совѣтуйся съ знатоками дѣла, а главное, не предоставляй ничего слѣпому случаю. Пусть у тебя все будетъ готово и разсчитано, будь вездѣ сама, и смотри все сама, отъ цвѣтовъ на лѣстницѣ, до когорты преданнѣйшихъ тебѣ танцоровъ, отъ которой не забудь отдѣлить нѣчто въ родѣ резерва для танцовъ съ некрасивыми дамами. Старайся всегда имѣть этотъ резервъ подъ рукою, и требуй отъ лицъ, его составляющихъ, полной дисциплины. Имѣй всегда возлѣ себя другой сикурсъ, изъ устарѣлыхъ, но любезныхъ холостяковъ, всегда готовыхъ облегчать трудъ буфетчика и прочей прислуги! Не пренебрегай мелочами: цѣлые балы гибнули отъ того, что какая нибудь одна, горбатая, но злоязычная дама долго оставалась безъ кавалера. Помни, что для хозяйки нуженъ умъ чисто практическій, дальновидный, знай то, что часто вечера не удаются отъ причинъ чисто матеріальныхъ и иногда почти незамѣтныхъ. Иногда балъ не удается отъ тѣсноты, иногда отъ простора, но чаще отъ простора, чѣмъ отъ тѣсноты. Когда въ залѣ оказывается слишкомъ много мѣста, то по угламъ, будто гнѣзда змѣй, зарождаются кучки зрителей съ лорнетами. Эти зрители -- бичъ увеселеній и дурной примѣръ для танцующихъ. Всякій петербургскій человѣкъ гораздо лучше любитъ глядѣть на балъ, чѣмъ танцовать на балѣ, а между тѣмъ если никто не будетъ танцовать, то и глядящимъ не будетъ никакого зрѣлища! Бойся же, о читательница, уголковъ твоей залы и особъ съ лорнетами, тамъ стоящихъ. Выбивай ихъ изъ неприступной позиціи, веди съ ними безпощадную брань, не давай имъ хода и мѣста, не позволяй ихъ стеклушкамъ и ихъ насмѣшливымъ взорамъ охлаждать общее веселіе! {Долгомъ считаю обратить вниманіе читателя на этотъ афоризмъ. По моему мнѣнію онъ исполненъ глубокомыслія!} Тогда твой балъ удастся точно такъ же, какъ удался балъ Василія Игнатьича, моего друга.
Все танцовало, все ликовало и все веселилось, когда мой пріятель, стоявшій въ гостиной для наблюденія, вызвалъ меня къ себѣ и посадилъ на щегольское пате, недалеко отъ севрской вазы. Я люблю сидѣть на пате, и сидя на пате, глядѣть на воздушныя существа, около меня порхающія. Нѣсколько воздушныхъ существъ и съ ними два или три господина изъ числа людей женатыхъ, а потому отказавшихся уже отъ танцевъ, порхали около вазы, вынимали оттуда билетики, показывали ихъ другъ другу, улыбалась, отходили въ сторону и сообщали о чемъ-то тому или другому изъ своихъ знакомыхъ. Двѣ или три старушки веселаго свойства просто хохотали, не взирая на довольно строгіе взгляды младшихъ посѣтительницъ гостиной. Наконецъ около вазы составился цѣлый кружокъ, а хозяинъ, проходившій раза два мимо всей компаніи, взиралъ на сцену съ необъятнымъ наслажденіемъ, вѣроятно, предполагая, что публика любуется прелестнымъ издѣліемъ севрской мануфактуры. Онъ видѣлъ, однако, двѣ или три карточки въ рукахъ того или другого гостя, но твердо увѣренный въ томъ, что его ваза не вмѣщаетъ въ себѣ смѣшанной компаніи, могъ только радоваться этому обстоятельству. Затѣмъ хозяинъ пошолъ танцевать, не взирая на свои степенныя лѣта -- онъ напомнилъ мнѣ одинъ балетъ изъ римскихъ нравовъ, гдѣ великій Курцій танцуетъ соло передъ тѣмъ, чтобъ кинуться въ пропасть. Когда Василій Игнатьевичъ послѣ кадрили вошолъ къ намъ въ третій разъ, я счелъ долгомъ шепнуть ему, не безъ лукавой интонаціи: "Посмотри-ка, другъ любезный, нѣтъ ли у тебя между визитными карточками чего-нибудь необыкновеннаго?"
Хозяинъ подошолъ къ вазѣ, перемолвилъ нѣсколько словъ съ гостями, поспѣшившими потихоньку разойтись -- вообще гость никогда не радъ, если амфитріонъ застаетъ его въ отдаленной комнатѣ, вдали отъ кадрилей. Оставшись одинъ и чуя что-то недоброе, именинникъ нашъ взялъ одну карточку -- и на чертахъ его отпечаталось выраженіе безпредѣльнаго ужаса; не могу уже сказать, чей билетъ ему попался: Крутильникова или Громотычкина. Вторая, карточка, по видимому, была еще хуже, на третьей виднѣлся слѣдъ бубноваго туза. Съ горькимъ упрекомъ бросился ко мнѣ Василій Игнатьичъ, и мнѣ самому стало его почти жалко. Еслибъ онъ заговорилъ со мной жостко, еслибъ его оскорбленное тщеславіе высказалось вспыльчивыми выходками, я бы чувствовалъ ссбя спокойнѣе. Но голосъ дружбы смѣшался съ голосомъ страданія; можетъ быть, внутренне сознавая правдивость моей маленькой насмѣшки, амфитріонъ заговорилъ со мной голосомъ, котораго я не могу равнодушно слышать. "Это твоя шутка, Иванъ Александрычъ,-- возопилъ онъ ко мнѣ,-- и какой день, какое время выбралъ ты для своей шутки! Это ли награда за нашу долгую дружбу, это ли дѣло человѣка, которому я такъ давно и такъ искренно преданъ?"
Задумывать разныя сатирическія продѣлки, я мастеръ, но сердце мое слишкомъ мягко для того, чтобъ заканчивать ихъ съ достодолжной безжалостностью! Вопль души, испущенный именинникомъ, напоминаніе о нашей давней дружбѣ, тронули меня до глубины сердца. "Положимъ, что Василій Игнатьнчь тщеславенъ", сказалъ я самъ себѣ,-- "по развѣ мнѣ не случалось извинять и любить людей съ гораздо опаснѣйшими слабостями?" И повинуясь влеченію дружественныхъ чувствъ, я поспѣшилъ завладѣть руками хозяина, продолжавшаго говорить самымъ печальнымъ голосомъ; "такая ѣдкая шутка, и отъ кого же -- отъ моего Ивана Александрыча!"
-- Милый и дорогой Василій Игнатыічъ, ласковый нашъ амфитріонъ, сказалъ я, отводя хозяина къ тому уголку, гдѣ помѣщались Брандахлыстовъ и Халдѣевъ, не сердись на нашу дружескую проказу и вѣрь, что мы состроили ее съ доброй цѣлью. Повредить тебѣ она не можетъ; всякій знаетъ твое положеніе въ обществѣ, всякій гость увѣренъ, что билетики, такъ тебя смутившіе попали въ твою вазу вслѣдствіе какой-нибудь ошибки служителя. Но для насъ съ тобой эта пустяшная исторія имѣетъ свою цѣль и свое значеніе. Мы, старые друзья твои, товарищи твоихъ юныхъ и счастливыхъ годовъ, выбрали день Новаго Года и день твоихъ именинъ для того, чтобъ дать тебѣ урокъ, тонкій и дружественный. Намъ показалось, что ты становишься инымъ человѣкомъ относительно своихъ старыхъ товарищей, что тебя слишкомъ соблазнили свѣтъ съ роскошью, что ты стоишь на опасномъ пути, слѣдуя по которому можешь растерять людей тебѣ преданныхъ, не пріобрѣтя въ замѣну ничего, кромѣ щеголеватыхъ карточекъ съ извѣстными именами. Можетъ быть, мы ошиблись, но дружба подозрительна. Намъ хотѣлось, съ помощью небольшой шалости, въ родѣ нашихъ общихъ, прежнихъ, юношескихъ шалостей, напомнить о себѣ, и не тратя моральныхъ диссертацій, передать тебѣ нашъ образъ мыслей. Другъ мой, помни, что и на кусочкѣ бубноваго туза можетъ красоваться имя человѣка достойнаго, что можно носить неблагозвучную фамилію и быть дорогимъ пріятелемъ, что иногда вкуснѣйшіе финики заключаются въ некрасивой оболочки изъ пузыря -- это можно видѣть въ Милютиныхъ лавкахъ. А пуще всего, добрый нашъ хозяинъ, не забывай того обстоятельства, что въ наши-то лѣта человѣкъ выучивается цѣнить людей и дорожить ихъ привязанностью"!
Василій Игнатьичъ былъ всегда человѣкомъ добрымъ, а повременамъ и непомѣрно чувствительнымъ. Его душа уподоблялась померанцовому листу, который издаетъ отличный запахъ, если его помнутъ немного. При послѣднемъ словѣ моей импровизаціи, слеза задрожала на рѣсницѣ хозяина, а послѣ заключенія всей рѣчи, онъ заплакалъ радостными слезами. "О, благодарю васъ, добрые друзья мои", воскликнулъ онъ, прижимая насъ троихъ къ своему сердцу.-- "Этотъ вечеръ не изгладится изъ моей памяти; устроенный урокъ, вами мнѣ данный, будетъ оцѣненъ какъ слѣдуетъ! Обними меня, о Халдѣевъ,-- Брандахлыстовъ, ты принадлежишь къ милѣйшимъ особамъ въ подсолнечной! Билетики, принесенные Иваномъ Александрычемъ, будутъ навѣки лежать въ этой вазѣ, на зло насмѣшливому свѣту: когда мои дѣти выростутъ, я разскажу имъ исторію билетовъ за 1-е января 1851 года, и разъясню передъ ними спасительный урокъ, мнѣ преподанный. Да здравствуетъ же дружба и да процвѣтаютъ товарищи нашей молодости, да погибнетъ тупое тщеславіе во всѣхъ, даже незначительныхъ его проявленіяхъ! Можно тѣшиться свѣтомъ, можно дорожить свѣтомъ,-- но поддаваться ему я отнынѣ не буду. Друзья мои, балъ окончится часа черезъ три,-- когда послѣдній гость уѣдетъ, я жду васъ въ своемъ кабинетѣ. Сію же минуту я разсылаю людей съ пригласительными записками ко всѣмъ нашимъ друзьямъ и товарищамъ. Самъ я ужинать не буду, удержитесь и вы отъ бальнаго ужина. Намъ предстоитъ балъ послѣ бала, ужинъ послѣ ужина, собраніе послѣ собранія. Въ четыре часа утра кончится балъ; отъ четырехъ часовъ до полудня и весь принадлежу Ивану Александрычу и друзьямъ Ивана Александрыча".
Пробило четыре часа, послѣдній гость уѣхалъ, въ кабинетъ Василья Игнатьича собралась сердцу милая компанія пирующихъ. Тосты слѣдовали за тостами, второе января было встрѣчено достойнымъ образомъ. Ужинъ кончился въ часъ по-полудни, болѣе семи часовъ мы увеселяли себя и вспоминали старое время. На этой недѣлѣ, въ свѣтлый часъ утра, я завернулъ къ Василію Игнатьичу -- знаменитые билеты, мною собранные и положенные въ вазу, лежатъ на виду и до сей поры. При мнѣ хозяинъ подвелъ къ нимъ какого-то неслыханно-важничающаго дѣтину съ густѣйшими бакенбардами en côtelettes и сказалъ ему поучительнымъ голосомъ: въ этой вазѣ скрытъ урокъ для людей, одержимыхъ св ѣ тскимъ тщеславіемъ!